К вознесению

В буфете — бессистемный набор специй и соусов, остатки от тысяч одиноких контрактных работников. Мария радостно восклицает, наткнувшись на табаско.

— В такой-то влажности? — спрашивает Хелена. — С ума сошла?

В магазине она справляется, нет ли здесь какой-то квоты на человека или чего-то в этом роде, официального распределения. Очень хочется яичницу. Продавец улыбается и говорит, что ничего подобного нет, но и увлекаться шопингом не стоит. Джерри почему-то тоже оказывается в магазине, в джинсах и рубашке с коротким рукавом. Прохлаждается, прислонившись к прилавку, как у себя дома. Улыбается им, в уголке рта торчит зубочистка. Может, такой здесь уклад, в поселении: одни и те же люди на каждом шагу. Шесть яиц. Шесть — это разумно. Если потребуется, всегда есть бар и ресторан. Они выходят из магазина — единственные на всем острове, одетые в шорты. Еще девяти нет, а жара уже стоит невероятная. Четырехминутная прогулка, по три сумки в руках у каждой — и они еле живы. «А есть ли ограничение на воду? — думает Хелена. — Сколько раз в день можно принимать душ? Джерри вроде не говорил…»

Они умирают с голоду. Хлеб, яйца, фрукты, по чашке черного кофе. Приходится напоминать себе, что она знакома с этой женщиной всего чуть больше суток. Уже и не подумаешь. С Марией так просто. В пути Хелена волновалась, что придется заполнять время неловкими разговорами ни о чем, но все давалось легко — и слова, и молчание. Приятное путешествие, в отличие от двух предыдущих рейсов в одиночку, — по крайней мере, до тех пор, пока они не попали в шторм и вокруг не засверкали молнии, высвечивая внизу поля белого и синего. «Это же безопасно, это несерьезно?» — с мольбой во взгляде смотрела она на Марию, и на секунду показалось, что та сейчас возьмет ее за руку.

Гражданские сюда не прилетают. Об этом говорят все. Но благодаря связям Марии они попали на ежемесячный самолет, доставляющий припасы и работников «Кейбл Интернешнл» из отпуска. КИ здесь всюду. По сути, дефицит пасты — вина тех же людей, которые убили ее сестру. В целом следует прислушаться к тому, что сказала Мария в Кейптауне, перед вылетом: не ожидать многого, вообще ничего не ожидать. Наивно верить в то, что они добьются ответов. Хотя все здесь кажется сонным и запустелым, местные знают, зачем они прилетели, и будут за ними следить. Если получится с кем-то поговорить — прекрасно. Но на самом деле Хелена в это не верит. Считает визит скорее церемониальным. Это сюда должны были доставить тело Ли. С этого самого неба капсуле предстояло вернуться на Землю. Это что-то значит, одно это уже повод прилететь. Поэтому в следующие две недели они никуда не станут торопиться, возьмут машину напрокат и будут исследовать территорию, гулять; возможно, с кем-то поговорят, и, если повезет, их не выставят с острова.

Они отправляются на короткую прогулку вдоль берега, а потом выпивают в мотеле, громко разговаривая, — все равно никто не услышит. Остатки еды стынут в кастрюлях на кухне, а они, устроившись на веранде в шезлонгах, наблюдают за прибоем. Луна опустилась, притушив звезды.

— Не помню, когда в последний раз так делала, — говорит Хелена. — Дешевый бренди на веранде.

— Ты была близка с сестрой? — спрашивает Мария. Ей не нравится зрительный контакт, она смотрит на воду.

— Никогда не знала, что на это ответить, — говорит Хелена. — Знаю, есть сестры, которые общаются каждый день, куда бы их ни разбросало; рассказывают друг другу то, чего не знает никто. Мы не такие. Мы иногда месяцами не общались. Она была очень уединенным человеком, самодостаточным. Держала свои чувства при себе. Если мне нужно что-то сказать, я беру и говорю. А Ли иногда усложняла больше, чем нужно. Но не подумай, мы все равно ладили. Когда мы общались, у нас возвращались акценты, мы вспоминали другие слова. С ней было удивительно хорошо поболтать. Но есть же и границы, да? С семьей. Семья — это незнакомцы с разрушительным пристрастием к общей ностальгии. У нас был особый доступ к жизни друг друга, особенно ранней, но сомневаюсь, что мы правда понимали, что с этим делать. Не уверена, что мы правда друг друга знали. Боже, что-то я совсем расклеилась — это все бренди?

Мария улыбается.

— А у меня никогда не было ни сестры, ни брата, — говорит она. — Только я и мама, с самого детства. Она вечно работала, и мне это не нравилось. Только потом я поняла, что она это ради меня.

— Все равно одиноко.

— Одиноко. Но это сделало меня такой, какая я есть, поэтому нет смысла жалеть.

— А ты была с ней близка? С Урией?

— Я ужасно к ней относилась. Говорила себе, что она меня никогда не поддерживала, — мне словно нужна была своя версия событий, нужно было верить, что я всего добилась сама. А когда она сказала, что не сможет приехать ко мне во время беременности, я, кажется, даже радовалась, что все подтвердилось, понимаешь? Глупо, это же не она виновата. И было видно, как ей от этого тяжело, как ей тяжело мне это сказать. Она правда хотела быть со мной — особенно потому, что прежде у меня уже случился выкидыш. На четвертом месяце. Тогда мама тоже была в отъезде, в Казахстане. Приехала ко мне в больницу лишь через три дня.

— Сочувствую.

— Да уж. Но я рада, что повидалась с ней под конец. В последний раз. Что она познакомилась с Лили-Энн. Видела бы ты, какая она была счастливая! Они обе. И Лили обычно с новыми людьми так себя не вела. Держалась холодно, сперва приглядывалась. Но не с мамой. С ней она сразу все поняла. Почувствовала себя свободно, с первой же минуты принялась хихикать. Я завидовала твоей сестре, ты знала?

— Что?

— Когда она работала в Калифорнии. Мама приезжала и рассказывала о голландской ученой, молодом даровании. Делилась со мной, пока я нарезала овощи и пыталась готовить ужин. Я мечтала, чтобы она так же говорила обо мне.

— Наверняка говорила. Наверняка она тобой гордилась.

— С чего ты так решила?

— Потому что так всегда и есть! Неважно, что мы делаем.

— Наверное, ты права.

— Она тебе что-нибудь сказала? Когда ты встретилась с ней в последний раз, на пляже?

— О миссии? Да не особенно. Все ведь засекречено. Хотя ей бояться было нечего. Но она всегда вела себя как профессионал, неизменно гордилась своим делом. Правда, упомянула, что под конец общалась с экипажем. На таком расстоянии это давалось все труднее — сообщения шли целыми днями, — но она продолжала говорить. Прости, тебе наверняка тяжело это слышать.