Страница 119 из 136
Само собой, Хелена любила сестру всей душой, но при этом Ли была одним из самых эгоцентричных людей, которых она когда-либо знала. Всю свою жизнь Ли молча разыгрывала жертву, всегда думая в первую очередь о себе. Она отталкивала всех, кто пытался приблизиться, а потом измышляла свою версию событий и упивалась щемящей меланхолией одиночества. Хелена так и не сумела до нее достучаться — та просто не слушала. Иногда хотелось закричать: «Да ты сама виновата, необязательно так жить» — но без толку. Ли жаловалась на видеозвонки, предпочитая общаться с идеализированной, сентиментальной версией младшей сестры, и Хелена даже в этом с ходу улавливала нотку страдания и смирения. Ли расспрашивала ее, но не из любопытства, а только чтобы подчеркнуть разницу со своей жизнью. Иногда — в день рождения или в Рождество, когда они выпивали вместе, — Ли старалась свернуть разговор на Роттердам и их детство, хотя Хелену это интересовало в последнюю очередь. Она никогда не понимала, к чему Ли клонит, что хочет сказать. Она выражалась расплывчато, побалтывая напиток в бокале, лукаво склоняя голову набок. Ну да, их отец был жестоким и замкнутым. Обычное дело. Они не первая семья с отстраненным отцом, который отличался раздражительностью, переходящей в припадки гнева. Пару раз она чувствовала, что Ли намекает на побои. Это ее удивляло. Она ничего подобного не помнила — по крайней мере, ничего заслуживающего упоминания. Да, порой Герт давал им подзатыльники. Так в то время поступали все отцы. Но ничего более. Улыбка Ли намекала, будто она знает то, чего не знает Хелена, и это единственные на памяти Хелены моменты, в которые ее сестра выражала свое превосходство. Будто пережитый опыт дал ей право на то, чего Хелене не понять. Жаль, она ни разу не посоветовала сестре просто забыть, отпустить это. Ли настаивала на том, чтобы детство определяло ее до конца жизни. Доказательство того, что может быть и по-другому, находилось прямо у нее под носом — Хелена, — и Ли никогда это не нравилось.
А ирония в том, что на самом деле все было наоборот. Ли не была жертвой. Это она, Хелена, взяла на себя ответственность за родителей, чего Ли никогда не смогла бы. Это она старалась быть рядом с Гертом в его последние тяжелые годы работы в
Waterschappen
, когда здоровье его уже подводило, когда дни становились все мрачнее. Это она договорилась о похоронах, оплатила все счета за дом, проследила, чтобы у Фенны все было хорошо. И самое главное — это она признала, что здоровье их матери ухудшается, сказала вслух, что той нужна помощь. Это она трижды приезжала в Роттердам проведать Фенну, поговорить с ее коллегами и врачом, это она в конце концов взяла месячный отпуск, чтобы перевезти Фенну в дом престарелых — вне всяких сомнений, самое тяжелое, что Хелене когда-либо приходилось делать.
Ли умела обсуждать проблемы так, будто для нее они опаснее, чем для всех остальных, будто она страдает сильнее других. Когда они впервые подняли тему болезни Фенны, Ли дала сестре понять, что той легче выдержать это бремя. Может, Ли и правда злило, что люди принимают ее за младшую сестру (по крайней мере, она часто на это жаловалась), но ей, похоже, ни разу не приходило в голову спросить себя: почему так? Мифология ее прошлого — меланхолия, неразрывно связанная для нее с детством, — в глазах Ли давала ей какие-то особые права, освобождала от всех семейных обязательств. Это просто бестолковый, опасный, непростительный инфантилизм — Хелена всегда это понимала и все уши Джеку прожужжала. Но это не значит, что ее сердце не обливалось кровью от одного лишь взгляда Ли — вопреки всей той правде, что знала Хелена. В этом плане сестра, с ее способностью манипулировать, была главной слабостью Хелены.
Они с Фенной часто говорили о том, как сильно Ли напоминает отца. Если бы Ли это услышала, сгорела бы со стыда. Она всегда вела себя с ним беспощадно. Хелена отчетливо помнит, как Герт гордился тем, что Ли поступила в университет, и как тяжело он перенес отказ, когда предложил ей помочь с переездом. Герт тогда отпросился с работы на два дня, но ей в этом так и не признался. Она никогда не подпускала его к себе. Раз в месяц они пытались устроить семейный ужин в ресторане, а Ли изо всех сил его портила, отказываясь даже смотреть Герту в глаза. Если тогда атмосфера была ужасной, то как назвать то, что было потом, когда они прощались и провожали Ли на трамвай, а сами втроем ехали на машине домой в почти абсолютной тишине. Ли сильно ранила его. И холодность, необщительность, желание отталкивать других жили и в нем самом. Они вели себя схоже даже в мелочах — например, излишне тщательно готовились перед сном: раскладывали одежду на следующий день, доставали пачку хлопьев из буфета, клали газету или журнал у конкретного кресла. Хелену это забавляло: Ли и Герта одинаково пугал бесформенный и безграничный простор будущего, и они выдумывали нелепые ритуалы упреждающего контроля, а Фенна часто, не подумав, все за ними убирала, лишая их подготовку смысла. Они оба нервничали при мысли о том, что их ожидало. И защищались преувеличенной независимостью, удаляясь от людей; их сила выражалась через привязанность к пустякам. Их обоих одолевал страх, но они никогда этого не признавали.
Люди в группе поддержки называли своих любимых «потерянными», подразумевая, что их еще можно найти. Хелена изучила юридическую теорию о пропавших без вести лицах, историю того, какая практика применялась в разных странах и тысячелетиях. Самый интересный аспект — та область, где обитали не найденные, но при этом не погибшие. Они включались в переписи населения и платили налоги. Они оставались в браке и разыскивались за преступления. Почти по всем критериям — кроме самого последнего, физического наличия, — они являлись активными членами общества. Вот почему их называли «потерянными». Они обитали в своем краю — и все же жили рядом.
Неловкая, робкая улыбка Ли встречает их каждое утро на кухне, а недавно Лендерт купил микроскоп и стал интересоваться морем. Хелена ощутила если не умиротворение, если не что-то вроде принятия, то хотя бы тихую веру в свою способность жить дальше. И это что-то новенькое. Она представляла себе грядущие годы, и они ее больше не пугали. Она предвидела, как сложится ее будущее, и это ее не смущало.