К вознесению

В какой-то момент Хелена поняла, что способна помогать людям. Приносить пользу. Дело было уже не в одной Ли — не в одном отдельно взятом человеке. Из сферы финансового права она перешла в земельное и теперь работала с сообществами, посредничала в их переговорах с государством. Территория Индонезии менялась быстро как никогда, и Хелене эта область казалась интересной и животрепещущей. Она спрашивала себя, не сестра ли повлияла на нее, не она ли подтолкнула ее в экологическом направлении — еще до «Просцениума». И пока тянулась нескончаемая тяжба, вдруг обнаружилось, что этот опыт подготовил Хелену к тому, чтобы протянуть руку помощи семьям четырех процентов.

Вначале их было шестеро. Они встречались каждый вечер воскресенья по Североамериканскому восточному времени, с отставанием от нее на двенадцать часов. Она редко говорила и считала себя в основном модератором, организатором, посредником между семьями и организациями, которые могли бы помочь. Она сама хотела бы их поддержать, но ей хватало реалистичности, чтобы понимать, чего они могли добиться с практической точки зрения, а еще — цинизма и самоосознания, чтобы видеть: отчасти она делает это ради себя. Ей помогали чужие истории. Ей шло на пользу общение с этими людьми, пусть и удаленное. Даже слабый намек на то, что другой человек прошел через подобное, позволял хотя бы временно, немножко заземлиться.

И всегда звучали слова «исчез», «потерялся». «Я потеряла его на Альфа-7482, нарушение герметизации во время возвращения на основной корабль. Он исчез где-то между каютами и центральной палубой». Считается ли это смертью, если происходит не на Земле? Семьи первых пропавших в космосе — тоже вехи, как и сами космонавты.

Они привлекли экспертов по морскому праву, те рассказывали о поисках пропавших без вести в море. В отдельных странах сохранялось положение, согласно которому пропавшего в «водоеме без видимого края» нельзя юридически объявить погибшим. Закон сопротивлялся исчезновениям, активно боролся с почти неоспоримой судьбой. Если оставалась хотя бы малейшая надежда, что человека вынесло на остров или подобрал корабль, то суды отказывались подтверждать смерть. В результате это шло против интересов семей, потому что они не могли унаследовать имущество, провести похороны, лишались ритуального принятия смерти. И хотя это касалось всех собравшихся, случай Ли все-таки был исключительным: Хелена особенно ярко понимала, что такое исчезновение в месте без видимого края.

Может, им приходилось тяжелее. Нельзя сравнить. Возможно, смерть в космосе проясняет привычный процесс. Ведь это чудо, что мы рождаемся, и чудо, что мы умираем. А в космосе это видится по-новому. Скоро там родятся первые дети — в ходе экспериментов, — после чего их отправят вниз. Раз в космосе исчезают, то пора это уравновесить, оплодотворить его, принеся туда и рождение.

Есть конкретные причины, почему с такой утратой человека смириться сложнее. Всегда — минимум информации. Строчка-две. Смерть невозможно представить. Никто не покажет фотографии внутренностей корабля. На что он похож? Тепло ли там? Какая на вкус еда? Видят ли в космосе сны? Как принимают душ? А если не можешь поставить себя на чужое место, не можешь вообразить себя там, возникает разрыв, и разум им пользуется. «Я не могу это принять, потому что этого не было. Если я не способен вообразить этот мир, то его и не существует. Они там не умерли, потому что они там и не жили». Нет основы для реальности. Место, которое не удается увидеть хотя бы внутренним взором, не материально. Непростая ситуация. Для этого им и нужна группа.

Хелена знает: если сейчас вдруг появятся те ответы, которых им так не хватает, лакуны они все равно не заполнят. Слишком уж велика пропасть. Она никогда не сможет поверить, что сестры нет. Да, умом она это понимает, принимает. И все равно будет искать. Дело не в том, чтобы закрыть гештальт, смириться. Теперь это вопрос чести. История Ли заслуживает того, чтобы ее узнал хотя бы один человек, любивший ее. Это минимум. Меньшее, чего заслуживает человеческая жизнь. Не сгинуть во тьме без следа. Поэтому она не остановится. Продолжит искать во тьме, в этой инфернальной бюрократии, в этом мертвом, неподвижном эфире. И она прольет свет. Ради Ли, ради себя. Не для того, чтобы вернуть сестру, не для того, чтобы наконец ее отпустить. Для чего-то иного. Для какого-то другого завершения, нового вида близости.

У нее есть фотография, оригинал которой висит на кухне в их квартире. Она ее отсканировала и сделала копию, но оригинал приобрел собственную важность, благодаря глянцевому ощущению вещи, десятилетиями переходившей из рук в руки. Она и Ли стоят в саду. Зима, они одеты по погоде и, кажется, вот-вот рассмеются. Между ними — бледное облачко пара. Одно дыхание, одно облачко. Она видит в этом чудо: начало их смеха запечатлелось в атмосфере — и навечно сохранилось в хронике. Голубое небо отливает красным: она помнит, что было поздно, скоро их позовут домой, времени у них мало; но все-таки, как только сделали снимок — единственный кадр, — они развернулись и побежали в поле, оставляя на траве, покрытой инеем, призрак следов, еще одно недолговечное свидетельство того, что они там были.

Романтизировать сестру легко — особенно при всех обстоятельствах ее исчезновения, — и именно эту версию неизбежно узнают Алекс и Лендерт; но этот образ ненастоящий, и, как бы это ни было соблазнительно, Хелена знает: она должна бороться с ним, хранить тяжелую, неоднозначную и неприглаженную реальность. Одним из последствий исчезновения Ли стало то, что Хелене пришлось стать похожей на нее — теперь она точно так же цепляется за прошлое. Не лучшая черта ее сестры. Ли была склонна к ностальгии, уперто сентиментальной; она любила что-либо по-настоящему, только когда оно исчезало из жизни. Это дешевая, усложненная версия любви, заменяющая более взрослые истины; как ни смешно, именно это она и оставила в наследство.