К вознесению

Десять

Время идет. Начинают возвращаться подробности. Я в маленькой каюте. Свет выключен. Я пристегнута ремнями. Мы подплываем к облаку Оорта, в сотнях миллиардов километров от дома. Гравитация возрастает — Кей говорит, уже около девяти десятых, хотя кажется, что больше. Значит, мы ускоряемся — или тормозим при приближении. Пот стекает по лбу, дремлющие мышцы рук с трудом выдерживают собственный вес. Тяжелее всех Тайлеру, он лишился всех сил. Падает, ушибается. С трудом ходит. Жалуется на холод, все время сидит съежившись в своей каюте. Когда я приношу поесть, вижу, что он дрожит, вцепившись в простыню. Я за ним ухаживаю. Сосредоточиваюсь на напарниках, чтобы забыть о себе. Его температура колеблется, порой он забывает, где находится. Зовет детей. Я стелю на палубе, и мы с Кеем переносим его из каюты на пол. Там и ночуем втроем, бок о бок. Каждый раз, когда Тайлер просыпается с бегающими глазами, он видит меня и Кариуса и успокаивается; вновь закрывает глаза, и его сердце бьется ровнее. Он все еще пьет и ест. Кей — который кашляет все сильнее, иногда с кровью, и думает, что я не заметила, — помогает собирать урожай в саду.

По тому, как морщится Тайлер, когда переворачивается, я понимаю, что у него пролежни. Наши организмы отказывают удивительно быстро, но без часов мы не можем измерить время, не понимаем, где и когда мы находимся. Не знаем, когда Событие нанесло удар и сколько мы уже так живем. Я беру бумагу, и мы записываем послания семьям. Это кажется важным, хотя почти наверняка не имеет смысла. Теперь нас никто не найдет. Кею больно говорить. А Тайлер вряд ли понимает, что говорит. Отключается аварийное освещение, а потом и мой планшет; последний голубой свет гаснет, оставляя нас в кромешной темноте, которую рассеивают только звезды.

Мои глаза распахиваются. Я пытаюсь подняться, но гравитация прижимает к полу. И тут понимаю, что это не просто гравитация — меня держат руки. Я вижу над собой лицо Тайлера, паникую, а затем соображаю: он пытается меня растормошить.

Наконец я сажусь. Кей еще спит, корабль молчит.

— Что случилось, Тайлер? — шепчу я. — Что такое?

Привыкая к звездному свету, я вижу, как открывается его рот, как округляются глаза. Он пугающе молод. Когда он наконец заговаривает, меня поражает, насколько он рационален и спокоен, насколько бесстрастен его голос.

— Мы не выживем, да?

Секунду я молчу.

— Не знаю, Тайлер. Нельзя сдаваться. Мы уже зашли так далеко.

— Я ослаб, но не хочу, чтобы от меня скрывали правду.

— И что ты хочешь от меня услышать?

— Скажи, что будет, — просит он, с удивительной силой сжимая мою руку. — Скажи, что будет, когда мы умрем.

С другой стороны ворочается Кей, разбуженный неожиданным звуком голоса нашего капитана.

— Ну, корабль продолжит лететь, — отвечаю я. — Исходя из нашей последней известной позиции, думаю, мы подойдем к облаку Оорта через недели, может, месяцы.

— А потом?

— А потом полетим дальше. Когда мы пройдем весь заложенный курс, то просто будем лететь до бесконечности.

Я медленно убираю руку Тайлера и опускаю его на самодельную постель. Его температура в норме. Глаза остаются открытыми, он с мольбой смотрит на меня.

— Десятки тысяч лет, — шепчу я. — Миллионы. Десятки миллионов лет. Не знаю, иссякнет ли когда-нибудь энергия. Мы минуем другие звезды. Проксима Центавра; Тау Кита; Лаланд 21185. Если мы сохраним высокую скорость, то в какой-нибудь отдаленной эпохе можем даже попасть в Андромеду. — Тайлер закрыл глаза. Кей тоже. — Когда отключится вентиляция, все сохранится как есть. Фотографии твоих детей. Планшеты с вашими посланиями домой. Базы данных с архивом нашего путешествия. Культуры в саду. И мы. Когда мы умрем, наши тела сохранятся. Мы не будем прежними, но продолжим лететь. Это только начало нашего путешествия. Мы попадем в другие миры, другие галактики. Невообразимые, неописуемые места.

Я не знаю, слышит ли меня кто-нибудь. Их дыхание убаюкивает меня, и я ложусь сама.

— Контакт еще может состояться, — произносит Кей, хрипло, с трудом. Кашляет, держась за грудь, и что-то сплевывает в пригоршню.

Глаза Тайлера распахиваются.

— Как думаете, нас прочитают? — спрашивает он. — Нас поймут? Посмотрят на нас — и поймут, где мы были?

Его дыхание становится громче, грудь поднимается и опадает. Я прикладываю ладонь к его лбу и чувствую, что он снова горит. Я откидываюсь на спину и, закрыв глаза, вижу Хелену. Она прячется под двухэтажной кроватью. Всхлипывает, икает, хочет исчезнуть навсегда. В конце концов я вытаскиваю ее. На ее лице синяк. Она борется со слезами, стирает их ладонями, но все равно дрожит всем телом.

«Пойдем со мной, — говорю я. — Слышишь? Это важно, пойдем со мной».

Она находит силы, чтобы кивнуть, все еще содрогаясь от каждого всхлипа.

«Бери рюкзак. Неважно, что в нем. Скорей».

Мы выскальзываем через заднюю дверь незамеченными и идем в поля. Светло, тепло, безлюдно. Я шагаю быстро, чтобы она торопилась за мной, говорю, как это важно — продолжать идти. Мы минуем последние поля и входим в лес. И сразу прохладно и темно. В ручье быстро бежит вода. В ветках над нами шуршат птицы.

«Идем». — Я беру ее за руку.

Мы двигаемся через лес, забираемся на противоположный берег, зарываясь руками в жидкую глину и почву, цепляясь за корни.

«Остановимся здесь», — говорю я, и мы садимся на землю.

Тяжело дышим, ждем, когда дыхание успокоится. Я снимаю свой рюкзак, Хелена — свой. Затем начинаем копать, зарываться в мягкую глину руками. Выворачиваем камни, червяков и не прекращаем, пока не уходим почти на метр в глубину.

«Так, этого хватит. Теперь открывай рюкзак. Загляни внутрь и выбери три вещи. Положи в яму».

Она смотрит скептически, размышляет, не шутка ли это. Тогда я первая опустошаю свой рюкзак — ручка, конфеты, книжка, которую читаю, — и она повторяет за мной.

«Теперь закопаем. Мы хороним все».

Много времени это не занимает. Закончив, мы утаптываем землю. Хелена прыгает, разравнивая всем своим весом, чтобы не осталось следов и ни один прохожий ни о чем не догадался.

«Больше ничего нет». — Хелена не отводит взгляда от земли.