К вознесению

Тайлер стал спокойнее. Перестал дергаться из-за фильтров. Казалось, он обрел внутренний покой. Кей бормотал, что и ему стоило бы порезать руку — вдруг поможет со сном.

Затем, проведя плановую ревизию продовольствия, Кей совершил тревожное открытие: мы израсходовали уже четверть запасов. Ничего не сходилось. Он перепроверил все заново — в условиях низкой гравитации это процесс трудоемкий, — а следом за ним и я. Мы поняли, что обрели сомнительную славу первых в истории космонавтов, которые заметно потолстели в полете. В этом отношении гиперрост водорослей стал спасением. Без них пришлось бы сокращать рацион. Теперь мы решили экспериментировать с культурой, использовать ее как основной источник пищи, а не добавку — по крайней мере, до тех пор, пока не вернемся к продовольственному графику. Я посеяла два лишних мешочка,

G

и

H

. С ними у нас должен был образоваться большой запас водорослей. Спорить никто не стал — это казалось вполне разумным и правильным.

***

Повторялись детские воспоминания. В начале каждого лета Фенна возила меня на поезде в ближайший городок гулять — только мы вдвоем. Я с нетерпением ждала этого ритуала, небрежной неизбежности поездки, тем более особенной потому, что она не зависела от конкретной даты. Стоило поезду тронуться, как я чувствовала первый укол сожаления — день уже проходил, а я им не насладилась, не запечатлела, как стоило, как обещала себе предыдущей ночью. Все путешествие, весь этот день, пока мы с Фенной, сойдя с поезда, гуляли по тихим мощеным улочкам, перекусывали на траве привезенными сэндвичами, заглядывали во второй половине дня в местную чайную (экзотичное, особенное место для меня, как ребенка), ходили в несетевой магазин игрушек, где всегда работал один и тот же высокий и улыбчивый дряхлый старик, а полки неизменно были заставлены необычными и старинными безделушками, перчаточными и чревовещательными куклами, наборами фокусников, увеличительными стеклами, телескопами и микроскопами (и где я ни разу не видела других посетителей), и, разумеется, когда мы нехотя возвращались к обратному вечернему поезду, — все это время меня не отпускало невыносимо щемящее осознание того, сколь дорог каждый проходящий миг, каждый миг, который уже не вернуть. Даже в самый разгар прогулки, когда мы вдвоем молча ели сэндвичи, сидя на пледе посреди лужайки, я не могла избавиться от чувства, что все это уже подходит к концу, что чем больше переживаний накапливалось, тем ощутимее потеря. Чем ближе я их ощущала, тем быстрее они сбегали. Позже я плакала в вокзальном туалете, а мама нежно обнимала меня за голову, успокаивала и говорила, что все будет хорошо, все будет хорошо; однако слезы эти вызывал не страх перед возвращением домой, к Герту, как могла подумать она. Нет, не страх, а счастье. Я задыхалась от насыщенности этого дня, это было слишком. И до сих пор, вспоминая те дни, те странные молчаливые поездки в удивительно безлюдный городок, я рисую в воображении маму, ее терпеливую, усталую улыбку, то, как она замедляла ради меня шаг, и вспоминаю, что все это она делала по одной-единственной причине — желая порадовать меня, сделать мне приятно; подарить — всего на день, на мгновение — счастье. Это слишком даже сейчас, и я рыдаю, задерживая дыхание, чтобы не расплескивать звуки плача и чтобы никто не услышал меня через разделяющие нас стены. Я должна была остаться с ней; хотела, но не могла рассказать ей о своих чувствах, а теперь уже поздно.

Урия сказала, что опухающие ноги — симптом беременности. Ноги становятся больше и тяжелее, чтобы у тела, которое носит ребенка, имелось прочное основание: способ стоять прямо, когда внутри тебя образуется новый мир. На самом деле мы испытывали на себе эффект низкой гравитации, но я воображала нечто большее — будто нас тоже распирает от миров. Урия помнила все это: отеки, резкие запахи, грязь под ногтями, прищепки для носа, которые приходилось носить рядом с рыбным отделом в супермаркете. «У Марии все хорошо», — говорила она неопределенно, с небольшой грустью. Рассказывала — искусственным голосом, после автоматической очистки, фильтрации и периодического усиления, чтобы я могла разобрать, — что среди персонала академии аномальное число беременностей. «Больше или меньше?» — спросила я. Спустя два дня пришел ответ, всего одно слово: «больше».

Нас становится больше. С каждым днем — все больше.

Слово «галактика» происходит от древнегреческого слова «молоко». Люди смотрели на густые звезды и видели, как они рождаются, а материнское питание разливается по небу. Чудо, нечто, рожденное из ничего. Фенна рассказывала, что мое первое слово —

da

, и Герт любил приговаривать, будто я подцепила это из английского. Однако на моем третьем языке

da

означает «там» — жест, направление, указующая рука. Я предпочитаю видеть этот смысл. Там. Прямо как пустое сообщение «Вояджера-1» — пустой голый факт. Мир, вещь. Там. Не может быть там — и все же есть.