К вознесению

Пять

Мы попали в пустыню — тотальную тьму за Плутоном. Это бьет по нам даже сильнее, чем утрата Земли. Где нет планет, там нет и возможностей для жизни. Мы замыкаемся в себе, больше времени проводим в каютах, слушая записи из своих библиотек и проигрывая виртуальные симуляции, чтобы стимулировать глубину зрения.

Не помню, обсуждали ли мы когда-нибудь освещение. Подсветка здесь запрограммирована так, чтобы имитировать земные тропики, подготовку мы проходили вместе с ней. Это важно, чтобы поддерживать суточный ритм. И все-таки мы почти сразу ее выключили — сама не знаю почему. Сейчас я в своей каюте и, открывая люк, вижу все тот же тусклый, сумеречный свет — нашу константу.

Сон тоже изменился. После Сатурна уже никто не спит дольше трех часов за раз. Обычно сейчас мы проводим во сне три периода по два-три часа за каждый цикл земного дня. Наши датчики не регистрируют это как аномалию, потому что в среднем цифра получается приемлемая. Но, оглядываясь назад, я вижу, насколько мы отклонились от нормы, и включаю это в очередной отчет для ЦУПа.

Ухудшаются и результаты тестирований. Скорость ответа указывает на снижение ясности ума. Хотя, по-моему, нам просто неинтересно. Мы уже устали от сплошных опросов. Общаться с ЦУПом трудно, мы говорим вразнобой. Сообщение идет до цели больше пяти часов. Их ответы, когда они все-таки прибывают, оказываются более чем устаревшими. Мы знали, что так и будет, но каждое напоминание о расстоянии встряхивает, деморализует. И дальше будет только хуже.

С дикцией тоже есть проблемы. После движения губ происходит легкая задержка, будто нас дублируют. Сперва это казалось забавным, словно мы попали в дешевый телесериал, но я от этого уже устала и хочу просто снова быть собой. Тайлер сказал, что сталкивался с подобным и на МКС — это как-то связано с нарушением языка тела: в скафандре, в парении, можно выразить лишь половину того, что хочешь. Но есть и другие факторы. Меня преследует ощущение, будто я грязная — грязь накапливается в ушных каналах. К тому же язык начинает опухать. Несильно, но теперь я замечаю его во рту. И слегка шепелявлю. Приходится четко артикулировать, чтобы меня поняли. Я подбираю слова заранее, выискивая в них затруднения. Тайлер заметил это, но ничего не сказал. Надеюсь, это пройдет, просто ранняя стадия.

Места на корабле стало чуть меньше, чем когда мы поднялись на борт. Мы не должны были потолстеть — это противоречит всему опыту нахождения человека в космосе. Поэтому перед полетом на МКС и набирают массу, чтобы носить запасы питания с собой, — тело как транспорт. Но мы с удивительным наплевательством относимся к плану питания. Переедать, когда из виду пропала вся Земля, кажется логичным. Мы пытаемся отвлечься, забыть о трауре, впитать вещества, выросшие на планете. Тайлер созвал совещание; он подсчитал, что, продолжая в том же духе, мы израсходуем все продовольствие за несколько недель до возвращения. Включая неприкосновенные запасы. Это только усложняет мою работу. На сад придется положиться сильнее, чем мы рассчитывали. А мы так и не успели проверить, способен ли он с этим справиться.

Из-за ограниченного пространства сокращается глубина зрения. Я перепробовала все способы: игры, шлемы, удерживать взгляд на точке света на экране-иллюминаторе, — ничего не помогает. Все становится плоским. Даже моя рука не такая материальная, если поднести ее к лицу; не верится, что внутри нее что-то есть. Я ничего не содержу. Скоро и весь корабль станет двухмерным, будто мы летим в картине.

Мы дышим одним и тем же кислородом и с каждым выдохом производим все больше CO₂. Упражнения ускоряют процесс, как и речь, — и я начинаю нервничать. А когда я нервничаю, мою грудь словно сдавливает, я чаще дышу, опять же быстрее вырабатывая CO₂. И выхода из этого порочного круга нет — нас будто медленно хоронят заживо.

Можно было бы подойти к проблемам иначе, вспомнив, что наши тела сами — редкие на «Нерее» объекты, обладающие глубиной. Упражнять зрение друг на друге, исследовать внутреннее пространство. Глаза — это окна в душу; каждый человек — галактика, вселенная. Но мы этого не делаем. Мы циники. Вместо того чтобы придать кораблю глубину, развернуть внутренности «Нерея», мы прячемся в норах.

Это была моя идея. Теперь у каждого члена экипажа ежедневно есть время, когда общая часть корабля принадлежит ему одному. Я с нетерпением жду возможности поплавать в воздухе, никого не встретив на пути. Мы начинаем спать в разном режиме. В единственном доступном пространстве мы находим способы все сильнее отдалиться друг от друга.

Утрата перспективы и огорчительна, и неизбежна. Как можно жить без мелких и управляемых расстройств? Мне нужно сердиться, когда я, собираясь выйти из каюты, слышу, что меня опережает Тайлер. Мне нужно ненавидеть звук, с которым щелкают челюсти Кея во время еды, винить его в том, что он преувеличивает свой сухой кашель. За подобное можно уцепиться, этот мир я понимаю. Кей чавкает, а у Тайлера перед запланированным походом в санузел воняет изо рта. Досада — это тоже энергия: я бодрее протираю поверхности панелей; забираю воздух для самостоятельного анализа атмосферы; проверяю первый мешочек семян, готовых дать всходы. И за всем этим время теряет статичность, обретает форму и почти готово ползти дальше.

Я была в саду, срезала образец для анализа; Кариус и Тайлер — у меня за спиной на центральной палубе. Шлюз был отключен, люк открыт — то есть я их видела. Обычно подобного не бывает, но в тот момент оказалось важным. Тайлер развинчивал и чистил свой ноутбук. Первое, что я заметила, — Кариус быстро развернулся, рефлекторно отпрянув от Тайлера. Я уловила это раньше, чем что-нибудь услышала, чем вообще посмотрела на Тайлера. Мое внимание привлек Кариус своим странным разворотом — тем, как он внезапно дернулся и сменил направление. И уже потом я увидела плывущий в воздухе ноутбук Тайлера — вернее, его обломки. А затем кровь.

Кей был рядом, меньше чем в двух метрах. Прежде чем заняться ремонтом, Тайлер пристегнул себя за плечи. Ноутбук он держал в большом прозрачном пакете, чтобы детали не разлетались. Он только что прочистил материнскую плату и извлек жесткий диск. Потом почему-то достал из пакета длинный и узкий лист алюминия. Зажав его в руке — это мы поняли потом, когда смотрели записи с камер, — он на секунду отвернулся. Но при этом сместил правую руку — в которой держал алюминий — и случайно чиркнул им по левой руке сверху вниз: кожа разошлась, брызнула кровь.