Страница 39 из 40
«Петля, — сказал Кир тихо. — Не моя. Наша. Я тысячу лет шёл к этому разговору, а вы тысячу лет шли с этого разговора. Мы встречались посередине двенадцать раз, и вы ни разу не подсказали. — Он помолчал. — Спасибо. Это единственное, что вы сделали правильно: наблюдатель, который подсказывает, портит эксперимент. Уж я-то знаю. Я девять веков не подсказывал королям ничего, кроме правды».
«Условия изоляции принимаются, — произнёс Первый. — Точка входа: шестой век. Обязанности: наблюдение без вмешательства. Срок…»
«Срок вы знаете сами, — сказал Кир. — Вы его уже отбыли. В этом главная прелесть замкнутых контуров, господа: приговор совпадает с амнистией. Идите. Вас ждёт человек, который упадёт с неба через три дня после того, как вы начнёте о нём спрашивать. Присмотрите за ним. Он поначалу будет невыносим — сплошные литературные сравнения и жалость к себе, — но, уверяю вас, к концу срока он вам почти понравится».
«Последний вопрос, — Третий Хранитель задержался, когда двое других уже начали истончаться, уходя в глубину времени, как уходят в воду. — За десять веков наблюдений зафиксирована неустранимая погрешность модели. Люди. Отдельные особи систематически нарушают прогноз. Пекарь. Священник. Король. Запросите объяснение механизма».
И Кир, тысячу лет собиравший ответ на этот вопрос, выдал его одной фразой — той самой, которую услышал в первую ночь новой жизни от деревенского парня по имени Тельмо:
«Все мы откуда-то падаем. Только не все помнят откуда. — Он поправил шляпу. — А кто помнит — того не просчитать. Свободное падение, господа. Единственная известная науке форма свободы. Конец справки».
Третий Хранитель смотрел на него ещё секунду — и Кир мог бы поклясться, что в глазах, где тысячу лет отражалась одна вечность, мелькнуло что-то похожее на зависть. Потом лаборатория опустела.
А время — вздохнуло и пошло.
Искра долетела до пола и погасла. Девять боевых машин качнулись, завершая движения, начатые тысячу лет назад. И Марк-Альфа-1 договорил фразу — ту самую, окончание которой Кир не знал десять веков:
«…Киргизий-9, отставить приближаться к арке!»
«Есть отставить, — отозвался Кир. — Докладываю: приказ выполнен с опозданием на тысячу лет. Прошу занести в личное дело как рекорд части».
Командир обернулся — и застыл во второй раз за минуту, теперь уже по собственной воле. Перед ним стоял его боец: та же голова, тот же голос — и тело из бронзы и дуба, покрытое узорами ручной чеканки, в соломенной шляпе, какие не носили уже полтысячи лет нигде в изученной галактике.
«Кир?.. Что за… Ты сменил корпус? Когда?! Ты же секунду назад… И что это на тебе надето?!»
«Это шляпа, Марк. Подарок трактирщика. Ей девятьсот семьдесят лет, она пережила девять королей, песчаную бурю и три инвентаризации, так что попрошу с уважением. — Кир оглядел лабораторию, товарищей, оплавленные стены — мир, который он покинул четыре секунды и тысячу лет назад. — Долго рассказывать. Собственно… ровно этим я и намерен заняться».
«Ты в порядке? — Марк-Альфа-1 подошёл ближе, и в его голосе, поверх командирских протоколов, прозвучало то, что Кир безошибочно опознал после тысячи лет практики: человек беспокоился. — Ты говоришь… по-другому».
«По-другому, — согласился Кир. — Видишь ли, я выяснил одну вещь, Марк. Самое ценное, что можно вынести из любой командировки, — это не то, что ты узнал. Это то, что по тебе кто-то беспокоился. Мне понадобилась тысяча лет, чтобы это понять, и четыре секунды, чтобы проверить. Подтверждаю: работает».
Эпилог. Формуляр
Рапорт он подал через неделю — по всей форме, в трёх экземплярах.
«Прошу уволить меня из рядов вооружённых сил в связи с выслугой лет. Выслуга: одна тысяча лет неполных — до круглой цифры не хватило двадцати восьми лет, которые прошу считать отгулами за работу маяком. Основание: приложение на девятьсот листах. Краткое содержание приложения: я видел, как человечество училось тысячу лет, и желаю досмотреть, чем кончится, из первого ряда, а не из окопа».
Военная бюрократия будущего оказалась достойной наследницей всех бюрократий прошлого: рапорт рассматривали три месяца, дважды теряли, один раз вернули из-за неуставной шляпы на фотографии личного дела. Кир ждал с удовольствием ветерана, для которого три месяца — не срок, а разминка.
А дождавшись, снял комнату с окном на закат — в старом квартале орбитального города, где селились отставники и чудаки, то есть публика, среди которой бронзовое тело ручной работы вызывало не сенсацию, а профессиональный интерес, — положил на стол стопку бумаги, настоящей, наглаженной, пахнущей деревом, и взял перо.
Не стилус. Перо. Некоторые технологии не подлежат улучшению — это ему объяснил лучший инженер тысячелетия.
Он долго сидел над первым листом. Тысяча лет материала, девять королей, один бык, триста пятьдесят пять тысяч импульсов, файл «Исключения» на двенадцать записей — и всё это требовало первой фразы. Кир перебрал в Вавилонской библиотеке тысячи вариантов и отверг все: краденое из библиотеки всех книг не годилось для книги, которой там ещё не было.
Потом усмехнулся — и просто начал с правды:
«Смерть пришла к Киргизию-9 в форме математической элегантности — прекрасной и разрушительной одновременно…»
Перо шло легко. За окном закат менял оркестровку с золотой на медную. Где-то в прошлом, в тысяче лет отсюда, человек в чёрном сверял счёт, Бермудо снимал пробу, Леонардо гнул медь, и всё это было не потеряно, а записано — теперь уже дважды: один раз временем, второй раз им.
Он писал до глубокой ночи. А в полночь по корабельному времени в его голове щёлкнул контур, и маяк, который так никто и не починил, выдал очередной суточный импульс — триста пятьдесят пять тысячи сто девяносто третий. Кир давно не обращал внимания: писк стал частью его, как гул насоса, как шляпа.
К исходу третьего месяца рукопись заняла весь стол, подоконник и половину пола, разложенная по эпохам, как военная карта. Не хватало одного — названия. Кир перебрал десятки: торжественные звучали как надгробия, ироничные — как ярмарочные таблички. Помог, как всегда, случай: сосед-отставник, штурман дальней разведки, заглянувший одолжить растворитель для бронзы, увидел стопку листов и спросил, что это.
«Мемуары, — ответил Кир. — Служил, погиб, упал в шестой век, начал заново. Дальше на девятьсот листов».
Штурман хмыкнул с пониманием человека, который сам трижды числился погибшим: