Страница 30 из 40
Пошлину снизили. Торг с югом расцвёл. И следующие годы стали для Кира тем, чего он не знал ни до, ни, как выяснится, долго после: годами, когда его слушали.
Но чем больше чудес он показывал, тем гуще становился шёпот за колоннами. Сначала тихо, потом всё смелее придворные заговорили, что железная голова «морочит государя», что «не бывает библиотеки всех книг», что оракул, откопанный из проклятого холма, — искушение, посланное за грехи. Классическая реакция людей, не умеющих отличить чудо от обмана, поскольку и то и другое превышает их понимание.
Альваро оказался перед вечным выбором правителя — между истиной и спокойствием. Он был лучшим из учеников Кира, но и лучшие ученики стареют.
«Возможно, — сказал он однажды, и в голосе была усталость человека, слишком долго державшего дверь против ветра, — тебе стоит… умерить рассказы. Люди не готовы».
«Как пожелаете, ваше величество, — ответил Кир с достоинством, отработанным веками. — Но помните: знания не исчезают от того, что их не берут. Они ждут, как семена в мёрзлой земле. Всхожесть у истины скверная, зато срок хранения неограничен».
Вавилонская библиотека, — думал он, закрывая доступ к своим архивам, как запирают читальный зал на ночь, — остаётся при мне. Все книги, которые могут быть написаны. Рано или поздно кто-нибудь дорастёт и спросит. А я подожду. Ожидание — единственная дисциплина, в которой у меня безоговорочное чемпионство.
Альваро умер в своей библиотеке, с книгой на груди, — лучшая смерть из всех, что Кир видел у монархов, а видел он их к тому времени изрядно. Перед концом король велел поднести ларец с головой к своему ложу.
«Скажи, оракул… — прошептал он. — В той книге… где я всё делаю правильно… чем она кончается?»
«Тем же, чем эта, ваше величество, — тихо ответил Кир. — Все книги в библиотеке кончаются одинаково. Разница только в том, стыдно ли перечитывать. Вашу — не стыдно».
Король улыбнулся и закрыл глаза. А Кир поймал себя на том, что впервые за девятьсот лет существования ему хочется, чтобы диагност нашёл в голове неисправность — любую, объясняющую, почему изображение тронного зала на две секунды потеряло резкость. Диагност неисправностей не нашёл. Диагност был честной машиной и в утешениях не разбирался.
Наследник обнаружился быстро — и стал живым доказательством того, что природа отдыхает на детях с усердием, достойным лучшего применения. Король Ордоньо, прозванный впоследствии Безрассудным, был воплощением тех монарших добродетелей, которые летописцы деликатно называют «особенностями характера»: самодурство, возведённое в ранг государственной политики.
Первая встреча задала тон всему царствованию. Ордоньо вошёл в тронный зал с торжественностью человека, глубоко убеждённого в собственной значимости, не подтверждённой ни единым деянием, обошёл постамент кругом и ткнул в Кира жезлом:
«Значит, ты — говорящая голова, которую слушал отец? Говорят, ты предсказываешь будущее?»
Кир посмотрел на этого человека — круглолицего, с глазами, в которых детское любопытство мешалось со взрослой жестокостью, — и ощутил знакомое чувство читателя, открывшего дурную пародию на любимую книгу.
«Ваше величество, я предсказываю некоторые вещи с высокой степенью вероятности. Например: если вы будете править вопреки заветам отца, ваше царствование запомнится летописцам главным образом краткостью».
Король побагровел — не от стыда, а от того праведного гнева, который охватывает самодуров при встрече с правдой.
«Да я прикажу тебя переплавить на подковы!»
«Прикажете, — согласился Кир философски. — И потеряете единственного советника, который не боится говорить вам правду. Остальные — либо трусы, либо льстецы. Первые промолчат, когда вы шагнёте в пропасть, вторые похвалят ваш шаг».
В глазах Ордоньо мелькнуло что-то похожее на интерес — как у ребёнка, нашедшего игрушку, опасную, но притягательную.
«И какие ещё истины ты можешь поведать, древняя голова?»
Так началась самая странная из карьер Кира — должность придворного оракула при короле, который коллекционировал мудрость, как иные коллекционируют охотничьи трофеи: гордясь количеством и не интересуясь содержанием.
Придворные относились к нему с суеверным почтением, какое питают к говорящим реликвиям. Они несли ему свои беды, как молитвы, ожидая не столько решения, сколько чуда.
«Мудрая голова, — обращался к нему граф Атаульфо, человек с лицом хорька и душой менялы, — сосед захватил мои земли. Что делать?»
Кир смотрел на этого просителя и видел его насквозь — с точностью, которую давали не сенсоры, а девятьсот лет практики.
«Граф, а вы уверены, что земли изначально ваши? В моих записях значится, что ваш дед отобрал их у соседа при обстоятельствах, которые лучше не оглашать в присутствии духовенства».
«Какие записи?!» — граф побледнел.
«Записи справедливости. Они ведутся в вечности и не горят — в отличие от купчих, которые ваш дед предусмотрительно сжёг зимой шестьдесят третьего года».
Граф удалился, бормоча то ли проклятия, то ли молитвы. Про купчие Кир, разумеется, блефовал — но блефовал по науке: люди с лицом хорька жгут документы с вероятностью девяносто два процента, а зима шестьдесят третьего была самой холодной за десятилетие, и жечь в неё было сподручнее всего. Через неделю граф вернул соседу межу и пожертвовал монастырю на помин души деда. Статистика снова оправдала доверие.
Но самые интересные разговоры случались за полночь, когда зал пустел и оставались только он и король. В эти часы Ордоньо снимал корону — буквально, ставил её на подлокотник — и превращался в то, чем был: в испуганного человека, получившего власть, к которой не был готов.
«Знаешь, голова, — говорил он, глядя в кубок, — иногда мне сдаётся, что все меня ненавидят».
«Ваше величество, ненависть подданных — это симптом. Вопрос — чего: их неблагодарности или вашего неумения править?»
«А как правильно править?» — в такие минуты Ордоньо спрашивал искренне, как спрашивают только глубокой ночью и только у того, кто не человек.
«Представьте, что королевство — это большая семья, а вы — отец. Хороший отец не порет детей за каждую провинность, но и не позволяет им всё. Он защищает, учит и наказывает справедливо — то есть предсказуемо».
«Отец говорил, что король должен внушать страх!»
«Ваш дед по матери тоже так говорил. Где он теперь?»
«Отравили… — Ордоньо мрачнел. — Бароны».