Страница 86 из 89
Как результат, смена эпизодов (сюжетов) и действующих лиц (исторических персонажей) будет осуществляться при переходе от одного войскового подразделения к другому, следовательно, сочетание нескольких видов фокализации, а также смена эпизодов и действующих лиц как раз и будут служить для нас основными механизмами нашего повествования в первой главе. В этой связи логичными кажутся слова А. Нюннинга, который проницательно заметил, что между историческими исследованиями и художественной литературой есть одна общая черта, своеобразная точка сближения, на которую обратила внимание только постмодернистская теория истории: с одной стороны, множественность конкурирующих друг с другом перспектив, т. е. версий развития событий, а с другой — необходимость объединения этих версий, создания непротиворечивой картины событий
[125]
[Nü
.
Поэтому, на наш взгляд, совершенно неслучайно современный англоязычный исследователь Б. МакКуллах назвал механизм (методологию) повествования в исторических исследованиях собирательным рассказом (colligatory narrative), подразумевая под этим процедуру, которая, по его мнению, наиболее часто применяется в англо-американской историографической традиции. Эта процедура представляет собой связывание (colligation) многочисленных событий в единый образ (pattern), т. е. картину прошлого: по мнению Б. Мак-Куллаха, в качестве такого «собранного» образа может выступать и структура, и процесс, и просто ряд событий, выстроенных в четкой хронологической последовательности
[126]
[McCullagh В. The Logic of History. Putting Postmodernism in Perspective. London; N. Y.,2004. P. 125–127.]
.
Дополнительно отметим, что мы посчитали необходимым сформулировать итоговые выводы и по первой, и по второй главе в отдельных параграфах под условным названием «теория», мы включили эти параграфы в состав каждой из глав, поместив их в конце каждой главы, после разбора всех основных сюжетов. В этом вопросе мы сознательно следовали позиции немецкого исследователя И. Рюзена, сторонника методов школы исторического нарратива, полагающего, что теория (эвристический потенциал) любого исторического исследования заключается не столько в его содержании (наборе фактов), сколько в самой модели интерпретации фактов. И. Рюзен считает теорией истории повествовательное объяснение (Narrativen Erklärung), т. е. перечисление тех изменений, которые объект претерпел во времени, а также раскрытие причин этих изменений. По мнению И. Рюзена, именно в повествовательном объяснении заключена сама теоретическая структура исторического исследования
[127]
[Rüsen J. Grundzüge einer Historik. Bd. II: Rekonstruktion der Vergangenheit. Göttingen, 1986. S. 22–27, 30–32, 37–47.]
.
Поддерживая точку зрения исследователя, мы считаем теорией нашего исследования итоговое перечисление изменений, произошедших с тем или иным подразделением или с группой подразделений. Под изменениями же мы понимаем территориальные перемещения подразделений, повышение или понижение их рангов, увеличение или уменьшение набора функций и, самое главное, преобразования во внутреннем составе региональных армий: как менялся сам набор войсковых подразделений, входивших в состав каждой армии.
Переходя к характеристике методов, использованных во второй главе, напомним, что она основана на сведениях панегириков, т. е. источников из группы «рассуждение». Наиболее информативными источниками в этом смысле нам послужили хвалебные речи Фемистия, посвященные императору Феодосию I. Как отметил X. Блоймер, риторические тексты, т. е. речи, не ставят своей целью последовательное изложение событий, их главный метод — аргументация, а не перечисление. Текстовая стратегия панегириков основана на принципе «пример — утверждение», другими словами, для ритора важна не хронологическая последовательность событий, а отдельно взятое событие, иллюстрирующее его собственные рассуждения
[128]
[Bleumer H. Historische Narratologie… S. 236–237.]
.
В таком случае возникает закономерный вопрос, насколько точно мы можем восстановить хронологическую последовательность событий благодаря сведениям панегириков? Естественно, вопрос такого рода связан с распространенным в историографии мнением о том, что панегирики — это недостоверные источники, поскольку, во-первых, автор панегирика всегда не столько выражает, сколько навязывает читателю свою личную, субъективную точку зрения, а во-вторых, картина событий, представленная в панегирике, отражает идеи официальной придворной пропаганды
[129]
[Краткий обзор таких подходов к панегирикам см.: Rees R. Panegyric // A Companion to Roman Rhetoric / Ed. by W. Dominik, J. Hall. Oxford, 2007. P. 136; Burgersdijk D., Ross A. J. Introduction// Imagining Emperors in the Later Roman Empire / Ed. by D. Burgersdijk, A. Ross. Leiden; Boston, 2018. P. 8, 10, 12–13. В целом необходимо отметить, что в последнее время исследователи стремятся преодолеть такой подход к панегирикам, предлагая рассматривать их не как источники, а как произведения художественной литературы: по мнению Л. Кордес и Μ. Формизано, позднеримские латиноязычные риторы всегда считали свой рассказ о деяниях императора самым истинным, все они (и Симмах, и галльские панегиристы, и Авсоний) претендовали на истинность, правдивость своих слов. Вместе с тем риторы совмещали событийную и мифологическую историю, в их повествовании реальные факты причудливо сочетались с вымышленными мифологическими сюжетами, но риторы ссылались на мифы в качестве средства аргументации: тем самым они, во-первых, подчеркивали силу и власть императора, степень его могущества, а во-вторых, выражали преданность императору, публичное признание его власти. Как отметили Л. Кордес и Μ. Формизано, сама процедура произнесения речи в присутствии императора и его придворного окружения представляла собой условный символический договор, соглашение между ритором и аудиторией: аудитория позволяла ритору использовать метафоры, различные преувеличения и мифологические сюжеты, понимая, что это не искажение фактов, а средства украшения речи. См.: Cordes L. We
.