Страница 12 из 89
Но, как нам кажется, логичнее искать такой поворотный пункт непосредственно в источниках, другими словами — рассматривать в качестве поворотного пункта то событие, которое сами авторы источников считали поворотным, решающим, рубежным для развития своего государства. Рассуждая с этих позиций, мы можем признать, что позднеримские авторы-интеллектуалы, оставившие нам сведения о военно-политической истории империи в IV–V вв., считали поворотным пунктом два события — битву при Адрианополе в 378 г. применительно к восточной половине империи и массовое вторжение германских племен через рейнскую границу в 406–407 гг. (применительно к западной половине империи).
Соответственно, с учетом методологии, предложенной Μ. Майером, мы можем условно назвать вторую половину IV в., т. е. эпоху до 406–407 гг., временем «порядка» как для западных, так и для восточных провинций империи. Вплоть до 406–407 гг. на западе империи не происходило событий, которые могли бы кардинально изменить механизм функционирования государственной системы: противостояние римских войск и германских племен на западе в период до 406–407 гг. не привело к прекращению деятельности традиционных государственных институтов и к разрушению привычных хозяйственных связей. Поражение же римских войск в битве при Адрианополе в 378 г. не привело к упразднению привычных государственных структур на востоке империи: после 378 г. в восточной половине империи продолжала действовать та же система административно-территориального деления, что и ранее, после 378 г. в восточных регионах продолжали функционировать те же самые бюрократические структуры, что и раньше.
Как результат, мы полагаем, что позднеримскую военную историю в 353–395 гг. невозможно оценивать с позиций теории падения и перехода, в содержательном плане эти термины не находят применения для изучения военной истории 353–395 гг. Не так давно Ж.-М. Карье представил аргументы в пользу термина «разрыв» (rupture) при изучении истории поздней Римской империи: по мнению Ж.-М. Карье, такие теории, как «переход», «преемственность» и «трансформация» не позволяют отслеживать резкие, быстрые изменения в деятельности политических, социально-экономических и административных позднеримских институтов
[33]
[Carrié J.-M. The Historical Path of “Late Antiquity”: from Transformation to Rupture// Late Antiquity in Contemporary Debate / Ed. by R. Lizzi Testa. Cambridge, 2017. P. 179, 181–183, 194.]
.
Тем не менее, как нам кажется, предпочтения, которые Ж.-М. Карье высказал в пользу термина «разрыв», скорее, говорят о желании исследователя отследить
динамику
изменений, произошедших в позднеримском обществе и государстве в IV–V вв. Фактически, исследователь подчеркивает, что главная функция исторической науки заключается все же не в том, чтобы обнаружить пути преемственности, а в том, чтобы объяснить качественные изменения, произошедшие в обществе в течение определенного периода.
На наш взгляд, тезис Ж.-М. Карье о приоритете модели разрыва перед моделью плавного и постепенного перехода выглядит обоснованным, но любой «разрыв» подразумевает, что исследователь первоначально должен найти «поворотный пункт», т. е. событие, послужившее непосредственной причиной всех последующих изменений.
Следовательно, в рамках модели «порядок — опасность», которую мы выбираем для анализа военных процессов 353–395 гг., переломным пунктом служит событие, произошедшее уже после 395 г., — вторжение германских племен через рейнскую границу в 406–407 гг. Поэтому, оценивая период 353–395 гг. с позиций модели «порядок — опасность», мы можем признать, что для изучения позднеримской военной организации необходимо поставить вопросы не только фактологического, но и методологического характера.
В рамках модели «порядок — опасность» мы можем поставить следующие вопросы:
1. Как создавались и распускались отдельные армии, каким был маршрут их перемещений, из каких подразделений они состояли?
2. Как сведения о войсковых подразделениях расширяют наши знания о взаимоотношениях империи и варваров (подчеркнем — не о варваризации, а именно о взаимоотношениях, о видах таких взаимоотношений), другими словами — какие формы взаимоотношений империи и варваров мы можем выделить?
Все перечисленные вопросы отражают описательный уровень исследования, вопросы же более высокого уровня относятся уже к методологии исследования: как сведения о войсковых подразделениях обновляют методы изучения позднеримской армии?
Ответы на вопросы первого уровня мы дадим непосредственно в основной части монографии, ответ на вопрос об империи и варварах более целесообразно дать в заключении, ответ же на вопрос методологического плана логично предложить здесь, во введении. Для ответа на вопрос о методологии позволим себе первоначально рассмотреть материалы дискуссии, развернувшейся в 2016 г. по поводу книги кембриджского историка-антиковеда Г. Фоудена «До и после Мухаммеда: пересмотренное Первое Тысячелетие» (Before and after Muhammad: The First Mille
Эта книга вышла в свет в 2014 г., своим содержанием она затрагивает не только проблемы периодизации поздней Античности, но и проблемы методологического подхода к изучению данной эпохи. В содержательном плане книга Г. Фоудена посвящена проблеме преемственности между духовными традициями раввинистического иудаизма, раннего христианства и ислама: по мнению исследователя, идейные основы (корни) ислама зародились и развились в богословии раввинистического иудаизма и раннего христианства, ислам возник в результате «созревания» (или «вызревания», maturation) христианской религии. В свою очередь, ислам, по оценке Г. Фоудена, обрел завершенные формы своей философии и богословия примерно к 1000 г. н. э., т. е. к концу первого тысячелетия от рождения Христа
[34]
[Fowden G. Before and after Muhammad: The First Mille
.