Страница 48 из 54
14
– Это все! – произнес Сергей Антонович и стянул с лица медицинскую маску.
Затем развернулся и двинулся к выходу из палаты. На ходу он окинул застывшего у двери Грушина коротким взглядом и произнес:
– Выйдите в коридор. Вам нельзя здесь находиться.
Впрочем, следить, последовал ли настырный визитер его указанию, врач не стал, а просто вышел из палаты. Оставшиеся у постели люди в форменных костюмах что-то еще проделали с приборами, наверное, отключили, и тоже начали по одному покидать помещение.
«Наверно, для мертвых у них тут особая бригада. Сейчас вызовут», – рассеянно подумал Грушин. Подбородок его так и прыгал вверх-вниз, губы тряслись. Он в смятении скомкал бороду в кулаке. Вообще-то Миша был довольно добрым малым, можно даже сказать, сентиментальным. И вся эта ситуация, в которую он неожиданно попал, выбила его из колеи. Ему мучительно жаль было умершую так нелепо, так рано девушку. И оставшегося где-то в дебрях горного Алтая Тагильцева, который все еще верит дурящим ему голову проходимцам, не зная, что любимая его уже мертва. «Эх, Саня, Саня… И угораздило же тебя…»
А больше всего Мише жаль было себя. В конце концов, он не подписывался играть какую-то роль в этой драме, тратить свои эмоции, переживать. А, главное, ради чего? Ради вшивых двадцати тысяч, четверть которых он в первый же вечер спустил в автоматы? Нет, ну, положим, не вшивых, но все равно… К чертовой матери, он и на фильмы с трагическим финалом-то никогда в кино не ходил, щадя свою тонкую душевную организацию. А тут его буквально заставили быть свидетелем чужих страданий. Миша сдавленно всхлипнул, сердясь на себя за неподобающую его виду и комплекции бабскую чувствительность.
Последний санитар вышел из палаты, окинув Грушина равнодушным взглядом, и он остался один, если не считать, конечно, мертвой девушки там, на кровати. Миша медленно приблизился к ней, затаив дыхание и прилагая колоссальные усилия, чтобы не зажмуриться.
До сих пор ему еще не доводилось видеть мертвых. То есть, нет, доводилось, конечно, на всяких похоронах официальных лиц, которые его посылали освещать из очередного издания, где он подвизался до поры до времени. Но там были чинные благообразные покойники – загримированные, наряженные в костюмы, все в цветах и траурных лентах. Они и на людей-то похожи не были – так, восковые фигуры мадам Тюссо. А эта женщина еще несколько минут назад была жива, сердце ее билось, и вдруг…
Он остановился в нескольких шагах от кровати, вглядываясь в белое неподвижное лицо, аккуратный чуть вздернутый нос, опущенные золотые ресницы. «Саня говорил, ее звали Елена… Елена Прекрасная. Бедная девушка!»
Вдруг веки покойницы едва заметно затрепетали. Миша вздрогнул и попятился. «Это сокращения мышц, – твердил он себе. – Такое бывает, я читал. Мертвецы даже дергаться могут в первые минуты. Не ссы, че ты, как первоклассница».
Веки Елены снова дрогнули и… поднялись. На Мишу уставились совершенно живые, голубые прозрачные глаза. Он сдавленно захрипел в ужасе и схватился за собственные щеки. В голове мелькнуло «Коньяк в самолете… Паленый был, сто пудов. Метиловый спирт! Теперь галюники, потом паралич мышц, смерть… Мамочка!»
Женщина несколько секунд смотрела на него, потом моргнула. Мише показалось, что в глазах ее что-то мелькнуло, какой-то проблеск узнавания. Как будто она пыталась припомнить, где видела его раньше. Ее бледные губы разомкнулись, обнажив ровные зубы – лишь между передними была небольшая щербинка, и слабый, но отчетливый, голос произнес:
– Игровой клуб «Три семерки» – оседлай фортуну!
В первую секунду Миша не понимал, что произошло, лишь лихорадочно соображал, где он слышал эту фразу, и что такое архи-важное хотела ею сообщить ему покойница, что даже на время восстала из мертвых. Потом ему припомнился подпольный игровой клуб на окраине Москвы, где-то в Ясенево. «Три семерки» – точно, он так назывался. Еще над входом они светились, и у средней все время перегорала лампочка на перекладине». А «оседлай фортуну!» был их рекламный слоган».
«Ну точно!» – Он хлопнул себя по лбу. Он же видел эту женщину. Там, у клуба, вечно ошивались эти, жрицы продажной любви. Он еще хохмил обычно – кто ж это догадался поставить их здесь, народ-то из заведения вываливается без гроша в кармане. А она, значит, тоже видела, как он там околачивался, проигрывая последние штаны, и вот теперь узнала? Елки, так это что ж, неземная возлюбленная Тагильцева была проституткой? Ну, Саня, ну оригинал, мать твою за ногу!
Он оборвал лихорадочный поток мыслей, и шагнул к женщине на кровати. «Да погоди ты – проститутка, не проститутка. Она же умерла, доктор сказал… Так это что же – не умерла? Пришла в себя?»
Елена продолжала смотреть на него огромными глазами, но ничего больше не говорила.
– Ээй, – осторожно позвал Миша. – Ээй, ты меня слышишь? Я это… не знаю… моргни что ли, если да.
Белые веки Асеевой медленно опустились и снова поднялись. И Миша, взревев, понесся в коридор звать кого-нибудь из персонала.
Через пару дней, когда уже окончательно ясно стало, что больная Асеева неожиданно пришла в себя, и теперь стремительно идет на поправку, Миша снова беседовал с Сергеем Антоновичем в его светлом кабинете, под сенью разлапистой пальмы в кадке.
– Но я же сам видел! – навалившись животом на стол, допытывался он. – Вы сказали – все, и аппараты отключили. Это как понимать?
Врач скучным голосом начал что-то ему объяснять, сыпать научными терминами. Все это Миша слышал уже не один раз. Он вежливо выслушал эскулапа, следя за осенней мухой, с упорством идиота бившейся в стекло, за которым лил все тот же бесконечный дождь. И, когда врач, наконец, замолчал, продолжил выспрашивать то, что его интересовало.
– Вы понимаете, в чем тут запарка, – доверительно наклонился он в Сергею Антоновичу. – Мне чисто для себя понять, как говорится. Не для протокола. Я же Вам говорил про Саню… ну, что он, слегка крышей поехал, когда Вы ему сказали, что надежды нет. И что мы с ним поехали на Алтай, к этому Ламе, который там над ним всякие фокусы проделывал, якобы для того, чтобы спасти эту его Елену. А я психанул и свалил оттуда, потому что считал, что все они там шарлатаны, в секту народ заманивают, и бабло в карман себе кладут. И тут – елы-палы, девчонка-то ожила. Вот вы мне объясните, это что с точки зрения медицины такое? Это Лама этот самый что ли ее оживил, да? И произошло чудо? Но чудес же не бывает?