Страница 45 из 54
Эти женщины, все, как одна, похожие на его любимую, бились, запертые в своих охваченных огнем стеклянных клетках, звали его, умоляли спасти. А он не знал, к какой именно должен ринуться, выхватить у огня. В первой палате пламя уже бушевало вовсю. Женщина с лицом Елены закружилась, объятая огнем, как огромный багряно-желтый факел, ее почерневшие обугленные скрюченные от жара пальцы бессмысленно хватались за воздух. У другой занялись волосы, она упала на пол и принялась, визжа, кататься по плиткам, стараясь сбить пламя. Третья задыхалась в дыму, кашляя и царапая ногтями горло.
– Безумие… Ложь. Обман! – понял он, наконец. Ее нет здесь, и никогда не было. Его снова заманили в ловушку, привлекли самым дорогим, что у него было, поманили сумасшедшей надеждой. И обманули, опять обманули!
Но больше он не сдастся, не поверит этим фантомам. Елена не здесь, ему опять не удалось ее найти. Задыхаясь от дыма, он сорвал футболку и замотал ею нижнюю половину лица. Щурясь от копоти, заставлявшей глаза болеть и слезиться, он, пригнувшись, бросился прочь по коридору, не обращая больше внимания на вопли о помощи и тянувшиеся к нему исковерканные огнем руки.
Впереди уже пылало пламя. Пути назад не было тоже. С грохотом обрушилась потолочная балка. Зажмурившись, он побежал вперед, прямо туда, где поднимались от половиц огромные кроваво-красные языки. Немыслимый жар опалил его кожу. Словно раскаленное масло вылилось на плечи. Ему казалось, что кожа его вспухает волдырями, лопается, сочится кровью, тут же испарявшейся под огнем. рыча от невыносимой боли, он все же пробирался вперед, не обращая внимания на вспыхнувшие волосы, на тошнотворный запах собственной горящей плоти.
Это новый круг ада, понял он. Горячий ад, где земля и металл плавится, а души испытывают невыносимые муки, охваченные неиссякающим пламенем.
Он помнил, что там, впереди была еще одна лестница, для персонала. Туда ему и нужно было попасть. Коридор, наконец, закончился, он увидел впереди зияющий чернотой проем. Мимолетно подумал о том, что огонь мог уже охватить и нижний этаж. Однако, размышлять сейчас было некогда. Он рванул вперед, оступился, и покатился вниз по лестнице в пустоту.
Помещение, в котором он очутился, больше всего напоминало коммунальную кухню в квартире, где он вырос. Высокие, некогда побеленные, сейчас же закопченные дочерна, в отвратительных пятнах отставшей штукатурки, стены. Протянутые под потолком веревки, с которых свисают влажные серые лохмотья, распространяя вокруг омерзительный запах. Хлопья горячего мокрого пара плавают в воздухе, сгущаясь к потолку. Он липнет к лицу, забивается в рот. Дышать становится трудно, и перед глазами ложится влажно-серая пелена.
Кухня – или что это было? – заполнена была страшными древними старухами. Они сновали по ней, туда и сюда, спорили о чем-то визгливыми голосами. Их нечесаные седые космы торчали во все стороны, узкие изъеденные временем губы складывались в ехидные усмешки, хрящеватые огромные носы покрыты были капельками влаги.
Одна из старух, орудуя большими деревянными щипцами, кипятила что-то в огромном котле на плите. Вторая возила кочергой в прокопченном очаге, рассыпая во все стороны искры. Александр метнулся от нее в сторону – слишком хорошо еще было воспоминание об обнимавшем его пламени. Правда, на его удивление, никаких следов от огня на его теле не осталось, словно пузыри и ожоги испарились сами собой, стоило ему покинуть охваченный огнем этаж.
Третья старуха сидела, скорчившись, в углу и рисовала что-то на обрывке бумаги. Четвертая, семеня взад и вперед, укачивала нечто, завернутое в грязные тряпки. Пятая…
Он потерял им счет. Все они, встретившись взглядами с Тагильцевым, принимались буравить его маленькими булавочными глазками, и бормотать сердитые проклятия.
Он понял, что забрел куда-то не туда, не было и мысли о том, чтобы искать здесь Елену. Но что же делать? Вернуться обратно на охваченный огнем второй этаж? Невозможно. К тому же неизвестно еще, не испарился ли он в ту же секунду, как Александр его покинул. Продвигаться вперед? Но он не мог различить в плавающем пару ничего похожего на дверь или выход.
Тем не менее, Тагильцев двинулся вперед, пригибаясь, чтобы не коснуться развешенного по кухни белья. Какой-то серый лоскут все же проехался по его лицу, заставив Александра брезгливо передернуться. Он едва успел увернуться от деревянных щипцов старухи, как назло размахнувшейся ими, отскочил от плеснувшей на грязный, заплеванный пол струи кипятка.
Старуха у очага замахнулась на него кочаргой:
– Что смотришь? Возьми-ка, поработай за меня! Аа, не хочешь? Тогда проваливай отсюда! Иди-иди, нечего тут!
Он торопливо прошел мимо. Карга с младенцем на руках – если, конечно, в грязном куле действительно помещался младенец, проводила его потоком ругательств в спину. Оставалось пройти мимо еще одной старухи – той, что испуганно скорчилась на полу, поджала ноги так, что вверх торчали тощие желтые колени. Голова ее повязана была замызганным платком, подбородок прятался в истрепанный, изъеденный молью ворот старого пальто. в которое она куталась, словно в кухне и без того не было слишком жарко. Видны были только глаза старой ведьмы – огромные, старчески-мутные, размытые, почти белые, с лишь чуть проступавшей голубизной.
Когда Тагильцев проходил мимо, старуха принялась жалобно бормотать что-то и, протянув вперед дрожащие костлявые пальцы, попыталась ухватить его за брюки. Ведьма с деревянными щипцами прикрикнула на нее, и она дернулась назад, испуганно затряслась, вжав голову в плечи.
Тагильцев вдруг остановился и внимательнее вгляделся в старуху. Что-то кольнуло его внутри, какое-то смутное узнавание, страшное подозрение. Как в ту первую ночь, что Елена осталась в его доме, и, спящая, вдруг показалась ему мертвой. Так и сейчас… Он еще не понимал, что именно почувствовал, но уже ощутил смутный, парализующий страх.
Александр решительно шагнул к старухе и склонился над ней. В лицо ему поднялась вонь нестиранного слежавшегося тряпья. Под его взглядом карга забилась в угол, затряслась, пытаясь выговорить что-то прыгающими морщинистыми губами. Тагильцев, не понимая, что делает, вырвал из ее сведенных судорогой пальцев листок бумаги, на котором она что-то рисовала.