Страница 22 из 54
Тагильцев готов был поклясться, что зрачки Ламы стали узкими, вертикальными полосками, словно у кошки, а лицо исказилось от гнева. Старик все больше становился похож на какого-то из кошмарного потустороннего мира.
– Я не смогу ничего сделать для тебя, если ты не будешь слушаться меня беспрекословно! – рассерженно заявил он.
«Не хочет, не хочет помочь, – в отчаянии подумал Александр. – Может быть, ему всего лишь и нужно, что заманить меня в этот мир духов, а помогать мне он и не собирается? Только ведь выхода у меня нет – жизнь Елены в его руках. Придется соглашаться на все».
Тагильцев тряхнул головой и проговорил:
– Я понял Вас. Я готов. Продолжайте!
Санакуш кивнул и снова завел свою монотонную молитву. Александр откинулся на пол и закрыл глаза, уже не стараясь больше удержаться в сознании.
Цилиндрический барабан принялся вращаться, мерцая. И снова ожили изваяния духов, закружились, ухмыляясь зубастыми пастями, высовывая длинные языки. В глазницах их крутились расходящиеся круги. А затем все померкло, перед глазами снова замаячил полупрозрачный коридор, и Тагильцев двинулся вслед за бесшумно скользящей в темноте черной кошкой.
Трость доктора Элиота стучит по мощеной мостовой так сильно, что, кажется, вот-вот полетят искры. Они идут мимо каменных домов, так близко натыканных на этой улице, что, кажется, будто строения жмутся друг к другу, чтобы согреться. Облезлая черная кошка пытается потереться о штанину доктора, но тот замахивается на нее тростью, и она прыскает в закоулок. Сырой туман стелется по грязным Лондонским трущобам, забирается в подворотни, виснет на колыхающемся на ветру штопанном белье.
– Мистер, купите зонтик! – выскакивает откуда ни возьмись чумазый босоногий мальчишка.
На голове его возвышается продавленный облезлый цилиндр. Он тычет доктору в лицо и в самом деле не плохой зонтик, с дорогой костяной ручкой. Зонтик, конечно, ворованный, мальчишка стащил его у какого-нибудь случайно забредшего сюда джентльмена. Доктор нетерпеливо отмахивается от него.
– Что я могу Вам сказать, милейший, – он переводит взгляд на Ала, поправляет шляпу на голове.
Глаза врача – желтоватые, пристальные, ярко блестят с изборожденного морщинами лица. Алу кажется, что врач смотрит на потертые, размахрившиеся на манжетах рукава его рубашки, и невольно прячет руки за спину.
– Пневмония… – доктор вздыхает и перекладывает трость из одной руки в другую.
Это очень дорогая трость, с массивным золотым набалдашником. Ал невольно прикидывает, сколько за нее могли бы дать в лавке у старого еврея Иозефа. Слова врача еще не дошли до его сознания.
– Левостороння, медиальная, – продолжает врач. – Эта болезнь тяжелая, хотя и излечимая… Прогноз может быть благоприятным при своевременном лечении и, разумеется, хороших условиях жизни. Особенное значение имеет хорошее питание, тепло, сухой здоровый воздух. Я бы рекомендовал Вам как следует протопить квартиру и ввести в рацион вашей жены побольше мяса. Что касается лекарств, рецепт я вам выписал…
Он вглядывается в лицо Ала и, пытливо прищурившись, спрашивает:
– У вас, извините мое любопытство, как сейчас с работой?
– Позавчера меня уволили с фабрики, – бормочет Ал.
– Ясно, ясно, – кивает доктор. – Как и у всех сейчас… безработица… Бедная Англия! Что ж, в таком случае… Впрочем, я пропишу впрыскивания, это может помочь. Но, разумеется, больной, прежде всего, необходимо мясо…
– Я понимаю, – бормочет Ал. – Я постараюсь.
– Поймите, прогноз, прежде всего, будет зависеть от внутреннего состояния больной, от ее желания бороться, жить, – внушает ему врач, продолжая буровить его своими странными всезнающими глазами. – Сейчас она подавлена, не верит в свои силы. Именно Вы должны будете переубедить ее, если можно так выразиться, заставить жить. Вы меня понимаете?
Ал рассеянно кивает. Что такое несет этот эскулап? Неужели его жизнерадостная, по-детски восторженная Лин может не хотеть жить? Абсурд!
– В таком случае, до свидания, – протягивает ему свою худую костистую руку доктор. – Мое почтение.
Распрощавшись с врачом, Ал медленно движется обратно к своему дому, жалкой дыре, в которой он обитает уже год. Мясо, тепло, здоровый воздух воздух… С тем же успехом врач мог порекомендовать ему подарить жене бриллиантовое колье. В карманах у него осталось лишь несколько шиллингов. Бедная Лин, нежная, любящая девочка… Как трудно ей придется! Выдержит ли ее истощенный организм такую болезнь?
Пригнувшись, он входит в мрачный, провонявший копотью и мышами, подъезд и спускается по грязной лестнице в подвальный этаж. Стены подъезда изъедены сыростью, темные потеки грибка на них складываются в замысловатые узоры.
Вот оно, их семейное гнездышко, которое бедняжка Лин безуспешно пыталась украсить грошовыми салфеточками и чахлыми цветами. На стенах – пятна плесени, застоявшийся запах сырости и затхлости, кажется, пропитал всю конуру насквозь. В крохотное оконце под самым потолком солнце не заглядывает даже в полдень.
Его девочка, малышка-жена кажется совсем крошечной в постели, укутанная штопанным одеялом. Ее лицо в последнее время стало совсем бескровным, лишь на впалых щеках вспыхнули сухие багровые пятна. А глаза, голубые, прозрачные, сделались огромными. Золотистые волосы, коротко остриженные по новой моде, которые она еще так недавно старательно завивала щипцами с уморительно-озабоченным выражением лица, сейчас выглядят тусклыми и ломкими. На животе ее, поверх одеяла, лежит блокнот и карандаш – должно быть, ожидая его, она старалась хоть чем-то развлечься, рисовала свои выдуманные картинки. Одну из них он особенно любил – крепостная стена средневекового замка, и рыцарь в доспехах, спешащий к нему верхом на лошади. Бедняжка, она такая наивная, так любит мечтать, воображать какие-то сказки про доблестных рыцарей и томящихся в башне принцесс. Эта проклятая жизнь – не для нее!
Увидев мужа, Лин с трудом приподнимается на локтях и улыбается, обнажая белые ровные зубки – лишь между передними небольшая щербинка.
– Ал, – говорит она. – Нужно что-то делать. Крысы совсем обнаглели. Сейчас, когда ты пошел проводить доктора, одна прошла прямо через всю комнату и еще так зыркала на меня глазами, будто это она здесь хозяйка. Я запустила в нее туфлей, но не попала.
Она едва слышно смеется.