Страница 20 из 54
7
Алекс сидит на полу, в комнате дешевого мотеля, где расположилась на стоянку вся их коммуна, и смотрит, как ловко Ромашка толчет в чашке таблетку ЛСД. На самом деле ее зовут Хелен, но за те полгода, что Алекс провел в обществе хипарей, он привык, что у всех здесь другие, выдуманные имена. Его самого с первых же дней окрестили Мозгоправом – из-за того, что когда-то он учился на психотерапевта – в те незапамятные времена, когда он еще жил с родителями в респектабельном пригороде Нью-Йорка.
Утлые дощатые домишки мотеля расположились почти на шоссе, от дороги их отделяет лишь узкая выжженная солнцем полоска двора. Слышно, как за окном проносятся, дребезжа, легковые автомобили и пикапы, спеша в столицу благословенной страны Америки.
Золотистые волосы Ромашки рассыпаны по плечам, между прядей тихо позвякивают колокольчики, лоб перехвачен кожаным шнурком. Она тоже сидит на полу, подоткнув под себя длиннющую давно не стираную юбку. Ее тонкие загорелые руки охватывают плетеные из разноцветных ниток феньки, и поперечные белые шрамы – Ромашка частенько в очередном приступе депресняка располосовывает руки лезвием. У коленей ее трется, мурлыча, пушистая черная кошка.
Она всыпает получившийся порошок в стакан с кока-колой, отпивает и улыбается – Алекс видит узкую щербинку между ее передних зубов, придающую ее улыбке вид трогательный и беззащитный.
– Твое здоровье! – произносит Ромашка, поднимая над головой стакан с пузырящейся жидкостью.
– А, может, не надо? – неуверенно спрашивает он. – Помнишь, как в прошлый раз тебя расколбасило?
– Пфф, ну и что? – дергает она плечом. – Не будь таким цивилом, расслабься.
Она поднимается с пола, спотыкается о кошку, смеется, проходит по комнате, метя подолом юбки заплеванный пол. Затем, с бездумной улыбкой, протягивает стакан с растворенным в кока-коле наркотиком Алексу. Он тоже отпивает немного.
Во дворе кто-то заунывно играет на флейте. Кто-то безуспешно заводит старый раздолбанный мотоцикл. Лидер их коммуны, Пит Бродяга, сорвал их всех с места, утверждая, что все они просто обязаны принять участие в демонстрации против войны во Вьетнаме, которая на днях пройдет в Вашингтоне.
– Мы за мир! – орал он. – Нужно заниматься любовью, а не войной!
И все они, как один, разражались восторженными воплями, трясли увешанными кожаными браслетиками руками и отросшими патлами. Все, кроме, пожалуй, Алекса. Ему все равно было, куда ехать, лишь бы Ромашка была рядом с ним.
Теперь Пит, должно быть, корпеет у себя в комнате над очередной прочувствованной речью. В то время, как его беспечные братья по коммуне развлекаются, кто как может. Кто-то распевает песни, кто-то предается свободной любви, а они с Ромашкой вкушают плоды щедрой американской фармацевтики.
Не выпуская стакан из пальцев, Ромашка скользит к нему в руки, и он в который раз заглядывает в ее прозрачные, как весеннее небо, глаза, и чувствует головокружение. Руки ее зарываются в его отросшие мягко курчавящиеся русые волосы, она ласково проводит пальцем по его длинным ресницам.
Не выпуская стакан из пальцев, Ромашка скользит к нему в руки, и он в который раз заглядывает в ее прозрачные, как весеннее небо, глаза, и чувствует головокружение.
– В прошлый раз ты после ЛСД нажралась еще каких-то колес, и тебя потом всю ночь трясло, – все-таки решается напомнить он. – Помнишь, тебя прямо-таки скручивало от каких-то беспричинных страхов… То ли змеи тебе мерещились, то ли еще какие-то крокодилы…
– Ну и что? – снова трясет головой она, и ее прохладные волосы мягкой волной касаются его груди. – Какая разница, что будет со мной? Ну змеи… Ну пусть очередной психоз… Пусть я даже сдохну – дальше что? Сейчас или в следующем году? Раньше или позже? Эта жизнь бессмысленна, все случайно, и мир давно катится в тартарары.
Ему хочется смеяться, глупо хихикать над ее словами. Лицо ее искажается, вытянувшийся нос кажется до смешного длинным. Но Алекс пока еще понимает, что это всего лишь действие ЛСД. Он старается взять себя в руки.
– Хелен, – говорит он, нарочно называя ее настоящим именем, чтобы заставить ее прекратить эту нелепую подростковую игру. – Хелен, тебе нельзя сейчас принимать наркотики. Ни ЛСД, ни что-то другое. Ну, может, разве что траву. У тебя настоящая клиническая депрессия, и они могут усугубить…
– Ааа, мистер Мозгоправ вспомнил о своем неоконченном образовании, – зло отзывается она, вырываясь из его объятий. – Может, уложишь меня на кушетку и заставишь рассказывать, как пьяный отчим облапал меня в мои четырнадцать, и какое разрушительное воздействие произвела эта история на мою психику? Мне насрать, я живу, как мне нравится, и ни от кого не буду выслушивать поучения!
– Хелен, но это же… неправильно! – пытается возразить он. – Зачем заниматься саморазрушением, когда можно… ты такая молодая, такая красивая…
– Отвали, а? – вопит она. – На хрена ты сбежал из своего мещанского домика в Нью-Йорке, от твоих таких правильных и рациональных родителей? Мы все здесь для того, чтобы жить не так, как считает правильным общество. Чтобы быть свободными. А свобода означает право на саморазрушение в том числе!
– Хелен… – снова пытается возразить он.
Но она, взмахнув юбкой, выскакивает из номера, бросив на ходу:
– Какой ты скучный, аж зубы сводит!
Он не бежит за ней. За последние месяцы он насмотрелся на эти ее вспышки ярости, после которых она обязательно пьет и закидывается таблетками до умопомрачения. И разговоры о безнадежности бытия смертельно ему надоели. Он знает, что за время своего наркотического куража она успеет написать пару депрессивных песен или разрисует весь блокнот картинками: самый частый сюжет – какое-то средневековье, замки и рыцарь на коне. А потом начнется отходняк, ей будет плохо, она станет плакать и ластиться к нему, а затем все повторится снова.
Алекс отпивает еще пару глотков из брошенного Ромашкой стакана. Ему становится легко, в теле словно не осталось ни одной кости. Реальность раскалывается и искажается перед глазами. Впрочем, он не слишком любит эти утомительные глюки. Голову клонит в сон. В кончиках пальцев искрят электрические импульсы.