Страница 73 из 102
В прошлом году, когда кронпринц устроил тот нелепый и жалкий мятеж, я вырезал половину двора с особой жестокостью. Старый Император Октавиан тогда знатно струсил. Чуя, откуда дует ветер, он поспешно даровал этому слабоумному третьему принцу титул и выслал его в резиденцию за пределами дворцовых стен. Себастьяну было уже около двадцати пяти, но выглядел он как хрупкий семнадцатилетний юноша — болезненно худой, с тонкими, почти девичьими чертами лица и вечно испуганным взглядом.
Сейчас, внезапно «приглашённый» в это мрачное место, он дрожал. На его бледных пальцах запеклась кровь — он так усердно царапал дерево, что загнал под ногти кучу щепок.
Я с интересом наблюдал за его суетой. Внутри меня не было ни капли нетерпения. Напротив, чужой животный страх всегда действовал на меня умиротворяюще.
— Свадебный подарок от третьего императорского брата… Я его получил, — негромко, с леденящей вежливостью произнёс я. — Теперь моя черед делать ответный жест.
— Ты кто? — Себастьян наклонил голову набок, уставившись на меня. Он явно не понимал ни слова.
Его глаза были абсолютно чёрными, лишёнными малейшего проблеска живого ума. Он весь казался какой-то глиняной куклой, бессмысленным рукотворным манекеном. Было ли это притворством? О, мне было плевать. Опыт подсказывал, что ломать фальшивые игрушки даже веселее, чем настоящие.
— Деревянная кукла в твоих руках — скучная штука, — я слегка постучал костяшками пальцев по подлокотнику кресла. — Я подарю тебе кое-что получше. Куклу, которая умеет двигаться. Как тебе?
Я едва заметно повёл глазами, и гвардейцы Клеона выволокли в центр зала человека.
Маркус Август.
Он был крепко привязан к деревянному столбу. Его лицо исказила судорога страха, он отчаянно избегал смотреть на слабоумного принца, уставившись на меня налитыми кровью глазами.
— Если у тебя есть яйца, просто убей меня, Каллум! — бешено зарычал Маркус, плюясь слюной.
— Убить? Ты слишком много о себе мнишь. Ты этого ещё не заслужил, — я неторопливо поправил кружевные манжеты рубашки. — Я только что женился. Моей королеве не понравится, если от меня будет пахнуть свежей кровью.
— Ты…
Уже через несколько минут Маркус Август не мог выдавить ни единого членораздельного звука — зал заполнили его хриплые, звериные вопли.
Я работал хлыстом аккуратно, со знанием дела, ломая сустав за суставом, но не повреждая кожу до крови. Спустя полчаса все конечности Маркуса безжизненно повисли. Когда я приподнял кончиком хлыста его руку, она безвольно взмыла вверх; когда толкнул ногу — она качнулась, точно на шарнирах. Казалось, привяжи к нему пару нитей, и из этого чиновника выйдет идеальный паяц, готовый исполнить любое движение.
— Тебе нравится марионетка? — я отбросил хлыст в сторону и с искренним удовлетворением повернулся к третьему принцу.
Себастьян смотрел на обмякшего, мокрого от пота и слёз Маркуса. На его глуповатом лице застыло дикое, отрешённое недоумение. Спустя минуту он заикаясь выдавил: — Н-нравится…
Я одобрительно кивнул: — То, что третий императорский брат дожил до сего дня, имеет свои причины. Твоё слабоумие — отличный щит. Но, к сожалению… — я тихо, зловеще рассмеялся, делая шаг к нему и занося ладонь над особой точкой на его затылке. — К сожалению, только оставшись круглым идиотом до конца своих дней, ты сможешь прожить действительно долго.
***
Маркус Август
— Что ты творишь?! — мой собственный крик показался мне чужим, надрывным воем раненого зверя. Глаза заволокло кровавой пеленой. — Отпусти его! Отпусти!
В этот страшный миг передо мной безумным калейдоскопом пронеслись годы нашей юности. Годы, когда мы, два всеми покинутых изгоя, делили одну судьбу на двоих. В резиденции канцлера, среди собственной семьи Августов, я всегда был никем — тенью, лишённой права на голос, вечным объектом для насмешек старших. Меня держали на задворках, не веря, что я способен на что-то большее, чем просто подчиняться.
Но Себастьян... Мой принц стал единственным во всей Остерии, кто разглядел во мне человека. Он единственный поверил в мои силы, доверил мне свой разум, свои потаённые страхи и, в конечном счёте, саму свою жизнь. Я помнил наши бесконечные ночные разговоры в полумраке, когда он сбрасывал маску юродивого, и его тонкие пальцы чертили на столе карты будущей Империи. Мы вместе сносили любые унижения от императорской своры, молча глотали обиды и ждали своего часа. Ради этой слепой, абсолютной верности я был готов без колебаний сжечь весь этот мир дотла. Шагнуть в саму преисподнюю, если бы он попросил.
И теперь я мог лишь беспомощно, сокрушённо смотреть, как это хрупкое, измученное тело медленно, безжизненно оседает на пол.
Каллум Рейн не убил его. Этот палач сдирал с него остатки разума. Серебряная игла, вырванная из черепа, унесла с собой последнюю искру той гениальной, болезненной ясности, которую Себастьян вернул себе такой страшной ценой. На моих руках, прямо у меня на глазах, мой повелитель, мой единственный близкий друг превращался в безвольную, пустую куклу. Его угольно-чёрный взгляд, ещё секунду назад горевший праведным огнём мести, стремительно выцветал, становясь бессмысленным и тупым, точно у деревянной игрушки.
— А-а-а! Нет! — из груди вырвался хриплый, безумный хрип.
Вместе с этой иглой Безумный Регент вырвал саму мою душу.
***
Каллум Рейн
Ах, какая глупая, бездарная драма. Теперь ему оставалось только смотреть, как хрупкое тело третьего принца мягко оседает на пол, а взгляд Себастьяна окончательно пустеет, превращаясь в стеклянные глаза фарфоровой куклы. На этот раз — навсегда.
Отчаянный, полный нечеловеческой боли вопль Маркуса эхом разнёсся по залу, а затем резко оборвался. Наступила благословенная тишина.
Взяв у слуги чистый платок, я вытер руки и решил напоследок заглянуть в тюремные подвалы.
Похоже, мой шурин Юлиан всё же успел замолвить за кого-то словечко. Адриана Августа содержали не в общей яме: у него была отдельная сухая камера, чистая постель, еда и тёплая одежда.
Когда я вышел из темноты коридора перед его решёткой, на бледном, истощённом лице Адриана отразилось удивление, которое быстро сменилось покорным принятием судьбы.
— Можешь не тратить время на допросы. Я всё подписал. Это был мой план. Только мой, — он сидел, прислонившись спиной к каменной стене. Его глаза были закрыты, а губы отливали странным, ядовито-пурпурным оттенком. — Хочешь казнить меня или подождать, пока добьёт яд — воля твоя. Мне всё равно.