Страница 47 из 102
Я неотрывно наблюдал за ней, ловя каждую микромимику. Глаза Беатрис, до этого благостно закрытые в притворной молитве, резко распахнулись. В них плескался первобытный, леденящий ужас. В ту же секунду раздался сухой, трескучий щелчок — её длинные, холёные ногти с маху перебили прочную нить вервицы. Костяные бусины градом посыпались на мраморный пол, с глухим стуком разлетаясь в разные стороны.
Почти одновременно со звуком рассыпающихся бусин воздух справа от меня пронзил свист стали. Стоявшая подле кушетки служанка молниеносным движением выхватила скрытый в широком рукаве кинжал и бросилась вперёд, целиком вкладывая вес тела в удар, направленный прямо мне в горло.
Глупая, предсказуемая девка. В моих глазах её выпад тянулся мучительно долго и неуклюже. Прежде чем остриё успело коснуться хотя бы пряди моих длинных волос, я даже не шелохнулся — лишь едва заметно повёл плечом. Кинжал со звонким, вибрирующим
«дзинь»
был выбит из её руки и намертво вонзился в золочёный бок статуи Богини Эларии. А в следующий миг глаза несостоявшейся убийцы дико выкатились из орбит, голова неестественно, под нелепым углом вывернулась вбок, и она мешком рухнула на каменные плиты. Хруст ломающихся шейных позвонков прозвучал в мертвенной тишине залы удивительно мелодично.
Ирэ сделал знак рукой, и безжизненное тело девки потащили к выходу, оставляя на шёлковом ковре багровую полосу.
Я медленно, размеренно подошёл к осквернённому изваянию. Мои пальцы уверенно обхватили рукоять застрявшего в золоте кинжала, и я с силой рванул её вниз.
Золочёная обшивка Богини с противным треском лопнула, расползаясь во все стороны, словно подгнившая человеческая кожа. Из образовавшейся бреши густым потоком посыпалась серая иссохшая известь, а вслед за ней из тёмного нутра статуи, шурша, вывалился полуистлевший подол синего шёлкового платья и высохший, жёлтый, как пергамент, человеческий палец.
Святой, сострадательный лик Богини, застывший в вечной благородной улыбке, теперь создавал чудовищный, гротескный контраст с уродливым скрюченным трупом, проступающим сквозь зияющий разлом.
При виде этого синего шёлка маска высокомерия окончательно сползла с лица Беатрис. Её кожа приобрела землистый оттенок, а губы затряслись от подступившей дурноты. Вся Империя свято верила, будто Императрица-мать проводит долгие часы в Дворце Непорочной Луны вместе с принцессой Изабель, вымаливая у небес благословение для Остерии. Ни одна живая душа не догадывалась, что эта её набожная благодетель — лишь утончённая, грязная ширма, призванная годами скрывать следы былых зверств.
— И как же мне теперь поступить с многоуважаемой Императрицей? — я неторопливо развернулся, вальяжно опустился в резное кресло напротив её кушетки и принялся мерно, лениво постукивать указательным пальцем по деревянному подлокотнику.
— У тебя нет никаких законных прав судить меня самолично, щенок, — Беатрис с такой силой вонзила ногти в собственные ладони, что на кожу выступили капли крови. Она отчаянно цеплялась за остатки своего мнимого величия.
— Теперь есть, — мой палец замер, прекратив стук.
Я посмотрел на неё самым мягким, безвредным и ласковым взглядом, на какой только был способен, и произнёс слова, от которых воздух в зале мгновенно заледенел: — Раз уж Императрица-мать так безгранично преданна Богине, ей определённо стоит принять древний обряд замуровывания в глиняном чане. Только так можно в полной мере постичь истинный Путь.
Зрачки Беатрис расширились от дикого, неописуемого ужаса.
Она слишком хорошо знала, что означало это «замуровывание». Великих монахов-аскетов заживо сажали в огромную глиняную урну и закапывали глубоко под землю. Если через три года их плоть находили нетленной, их объявляли святыми. Но для обычной, земной женщины, погрязшей во грехе, этот священный ритуал превращался в самую изнурительную, кошмарную казнь.
Когда Королевские гвардейцы тяжёлой поступью внесли в залу огромный, массивный глиняный чан, последние крохи самообладания Беатрис разлетелись в прах. Её лицо перекосилось от безумия, и она сорвалась на истошный, захлёбывающийся визг: — Я требую встречи с Императором! Никто... никто в этой проклятой Империи, кроме Октавиана, не смеет вершить надо мной суд!
Было поздно. Слишком поздно для раскаяния и королевских капризов.
Тяжёлые дубовые двери залы с глухим грохотом захлопнулись за моей спиной, отсекая её предсмертные крики. Моё лицо оставалось абсолютно спокойным, холодным — я не чувствовал ни капли триумфа или удовлетворения от свершённой мести.
Ирэ шёл на полшага позади меня по длинному коридору. Некоторое время он хранил молчание, но перед самыми воротами всё же тихо спросил: — У этой женщины больше нет путей к спасению, мой господин. Почему бы не бросить её в подвалы Алой Канцелярии для долгого допроса?
Ирэ прекрасно знал мою жестокую, мстительную натуру. Такого опасного и злопамятного врага, как бывшая Императрица, следовало держать на цепи, медленно и изощрённо ломая кость за костью день за днём.
Я остановился, достал из кармана шёлковый платок и принялся неторопливо, тщательно вытирать пальцы от едва заметных следов чужой крови и извести. На моём лице не отразилось ни единой эмоции.
— Я так отчаянно спешу сыграть свадьбу, Ирэ... Разумеется, мне нужно как можно скорее избавиться от любого мусора, что путается под ногами и затягивает это событие.
Стоило мне произнести это слово, как перед глазами сам собой возник тёплый, чистый образ Элары. Я вспомнил её лицо, испуганный трепет длинных ресниц и то, как ласково её ладони делились со мной своим теплом. Сердце в груди глухо стукнуло, и мои вечно сухие губы сами собой поползли вверх, расплываясь в непривычно мягкой улыбке.
Ирэ резко замер рядом, так и не сделав следующий шаг. Я краем глаза заметил неподдельное изумление, на мгновение исказившее его вечно бесстрастную маску. Мой верный слуга, привыкший видеть во мне лишь безжалостное, леденящее кровь чудовище, был глубоко потрясён — за все долгие годы преданной службы он ни разу не видел, чтобы я улыбался с такой щемящей, подлинной нежностью.
***
Роскошная карета уже ждала у самых дворцовых ворот. Придворный лакей, прекрасно знавший, что после завершения дел я неизменно приказываю гнать лошадей к резиденции Валериусов, поспешил склонить голову в докладе: — Ваше Высочество, вторая мисс Элара полчаса назад покинула фамильное поместье и направилась в резиденцию семейства Гире.