Страница 40 из 102
Действительно, в этой жизни Каллум не был калекой. Он был силен, здоров и смертоносно прекрасен. Позорное клеймо его происхождения больше не могло удержать его от восхождения на вершину мира.
Но хотел ли он на самом деле стать Императором? Я не знала наверняка.
Единственное, в чём я была уверена до безумия, до последнего вздоха — это в своих чувствах к нему. И в той пугающей, собственнической одержимости, с которой он любил меня в ответ.
— Юлиан, — я подняла голову, и на моих губах заиграла слабая, но нежная улыбка, а глаза слегка сощурились. — Пусть в ваших с отцом глазах мы с Каллумом Рейном знакомы всего чуть больше года... но я потратила целую вечность, чтобы осознать одну простую истину.
Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как внутри расправляет крылья железная решимость: — В моём сердце есть место только для одного мужчины — для Каллума Рейна. И раз уж это так, почему я должна безвольно отступить лишь из-за страха перед призраками будущего, которое ещё даже не наступило? Неужели мы должны запретить человеку ходить только потому, что он боится однажды споткнуться и упасть?
— Элли...
— Я верю ему, — твёрдо отрезала я. — Верю так же свято, как верю в то, что ты и отец никогда не причините мне вреда.
Мои слова прозвучали тихо и мягко, но в этой тишине они звенели с такой непреклонной, монолитной силой, против которой любые доводы разума казались лишь пустой пылью.
— Госпожа! Принц-ре... Принц-ре... — в этот момент в беседку, задыхаясь от быстрого бега и цепляясь за деревянный косяк, влетела Марта. Она долго и испуганно заикалась на одном слоге, пока наконец не выпалила на одном дыхании: — Принц-регент прибыл в поместье!
Моё сердце пропустило удар и бешено пустилось вскачь. Совершенно позабыв о приличиях и о застывшем в изумлении Юлиане, я резко подобрала пышные юбки и стремглав бросилась прочь из беседки.
Позднее зимнее солнце по-прежнему изливало на землю свой холодный, блёклый свет. Холодный воздух мгновенно подхватил тяжёлые, многослойные юбки моего платья, а длинный шёлковый шлейф взвился за спиной подобно невесомому сизому дыму, пока я вихрем неслась мимо угасающих фонарей, всё ещё украшавших длинные садовые галереи после Зимнего карнавала. Я бежала без оглядки, стремясь прямо к парадной зале для приёма почётных гостей.
Каллум действительно был там. Он по-хозяйски восседал на самом почётном месте во главе стола. Услышав мои торопливые, сбивчивые шаги, он медленно повернул голову, и его бездонные, антрацитово-чёрные глаза намертво пригвоздили меня к месту.
Уголки его губ дрогнули в едва заметной, собственнической усмешке. Игнорируя всех присутствующих в зале, он лёгким, ленивым движением пальцев поманил меня к себе.
Едва дыша от бешеного бега и волнения, я сделала несколько шагов в его сторону.
— Кхм! Кхм! — в гробовой тишине зала раздался намеренно громкий, угрожающий кашель.
Я вздрогнула и краем глаза наткнулась на суровое, чернее грозовой тучи лицо отца. Справившись со сбитым дыханием, я плавно опустила руки, едва заметно присобрала кончиками пальцев тяжёлые складки юбок и склонилась в безупречном, глубоком придворном реверансе, изящно наклонив голову: — Ваше Высочество.
И всё же, вопреки всем правилам приличия, я не стала стыдливо опускать глаза. Я открыто посмотрела прямо на него, позволяя своему взгляду выдать всё то горячее, чистое чувство, что бушевало во мне — без капли стыда или напускного притворства.
— Подойди ближе, — властно приказал Каллум.
Прямо на глазах у застывших от подобной дерзости отца и моей сестры Валерии, Каллум бесцеремонно протянул руку и чувствительно ущипнул меня за щёку, словно проверяя, насколько я похудела за те несчастные три дня, что провела в родительском доме. Его пальцы были прохладными, но их прикосновение обжигало.
Моя кожа действительно немного спала с лица. И этот факт явно привёл Безумного Регента в крайнее неудовольствие — его зрачки опасно сузились.
Видя, как лицо отца стремительно наливается опасным багровым оттенком, я была вынуждена аккуратно, но настойчиво перехватить руку Каллума и убрать её от своего лица, едва слышно прошептав: — Зачем ты пришёл?
— Я пришёл, чтобы забрать мою Элли обратно в свой дворец, — Каллум, явно недовольный моей набожностью перед семьёй, нехотя опустил ладонь на собственное колено и принялся размеренно постукивать по нему пальцами. — Теперь, когда я здесь, я больше не стану обременять генерала Валериуса заботами о тебе.
Наш отец, прославленный полководец Империи, вероятно, за всю свою жизнь не встречал человека, который заявлял бы о намерении забрать его любимую дочь с такой обыденной, непоколебимой уверенностью. От столь неприкрытой наглости у отца даже шея покраснела и вздулись вены.
Первой тишину нарушила Валерия. Обладая прямым и вспыльчивым нравом, она резко шагнула вперёд и без обиняков отчеканила: — Элара всё ещё не замужем и обязана оставаться в родных стенах под защитой рода! По какому праву она должна оставаться на ночь в резиденции Вашего Высочества?
Каллум издал тихое, ленивое: «О?» — и на его губах расцвела смертоносно-вежливая улыбка. — В таком случае, я преподнесу свадебные дары прямо сейчас.
Я потрясённо прикусила губу, отчаянно посылая Каллуму красноречивые взгляды:
«Что ты творишь?! Какие ещё дары среди бела дня?!»
— Генерал Валериус — человек безупречной чести и несгибаемой воли, его вряд ли впечатлят золото, серебро или редкие самоцветы, которые я мог бы прислать, — Каллум лениво повёл плечом, и в его глазах вспыхнул пугающий огонёк. — Поэтому я решил обменять банальную мишуру на куда более интригующий и полезный свадебный дар.
Он слегка приподнял указательный палец. В ту же секунду из тени выступил молчаливый гвардеец, держа в руках изящный серебряный поднос. На бархатной подушке покоился окровавленный сверток с пучком тёмных курчавых волос, срезанных у самого корня вместе с полосками кожи.
— Что это? — Валерия нахмурилась, вглядываясь в жуткое подношение, но уже через секунду её глаза округлились от шока. — Ваше Высочество... вы поймали беглого евнуха Северуса?!
— Достаточно ли хорош этот свадебный дар, генерал? — с леденящим душу спокойствием поинтересовался Каллум.
Он пришёл абсолютно подготовленным, загнав нашего отца в безупречный стратегический тупик. Тяжёлый, исполненный бесконечной родительской тревоги взгляд отца медленно перевёлся на меня. В этих глазах не было злости — лишь сокрушительная забота о моём будущем.