Страница 41 из 102
Я замерла на мгновение, принимая самое важное решение в этой жизни. Затем я сделала глубокий вдох, медленно отступила на полшага назад и решительно опустилась на колени перед своим отцом.
***
Каллум Рейн
В ту же секунду воздух в зале словно превратился в раскалённое стекло. Земля ушла у меня из-под ног, а в груди вспыхнуло нечто настолько жгучее и свирепое, что мне стало трудно дышать. Моё хрупкое, чистое сокровище... опустилась на колени.
Внутри меня словно пробудился дремавший, безумный зверь, готовый в мгновение ока разорвать эту вселенную в клочья. Ярость — чистая, леденящая, первобытная — ослепила сознание. Ей? Моей Элли? Стоять перед кем-то на коленях? Даже когда я сам бывал безумен от гнева и собственнического наваждения, я позволял себе наказывать её лишь поцелуями, трепетно боясь оставить лишний след на её нежной коже. Ни одна живая тварь в поднебесье, ни один бог и тем более её собственный отец не имели права заставить её склонить голову. Она была моим единственным божеством, моим спасительным сокровищем, и видеть её униженной было физически невыносимо. Это причиняло мне дикую, разрывающую изнутри боль.
Я не помнил, как поднялся с места. Разум полностью отключился, уступив место животным инстинктам. В одно мгновение я оказался рядом с ней. Мои пальцы намертво, до побелевших костяшек, вцепились в её хрупкие плечи. Я резко рванул её вверх, вынуждая подняться и едва сдерживаясь, чтобы не сломать эти тонкие кости от бушующего внутри шторма. Одержимость затапливала мысли. Я чувствовал, как мои зрачки бешено расширяются, а лицо каменеет, но когда я заговорил, мой голос вопреки всему прозвучал неестественно, пугающе ласково — так, словно я шептал признания на ухо своей спящей прелести:
— Моя Элли поднимется сама... или мне прямо сейчас заставить каждого в этом чёртовом доме рухнуть на колени перед ней?
Я перевёл взгляд на застывшего генерала, а затем на Валерию. Моя ладонь под тяжёлым лисьим мехом уже инстинктивно легла на рукоять скрытого клинка. Одно их неверное движение, один лишний вздох — и эта парадная зала захлёбнется в крови.
Элли вздрогнула, её длинные ресницы испуганно затрепетали. Но вместо того чтобы отпрянуть от чудовища, в которое я превращался, она сделала то, что всегда мгновенно лишало меня рассудка и воли. Её тёплые, мягкие ладони взметнулись вверх и крепко, изо всей силы сжали мои ледяные, подрагивающие от жажды убийства пальцы, пытаясь передать всё своё душевное тепло.
Это прикосновение подействовало как спасительный якорь, брошенный в бушующий океан моего безумия. Моё личное солнце делилось со мной своим светом, и пожирающий душу пожар начал неохотно отступать, оставляя лишь глухое, контролируемое рычание. Я замер, не в силах пошевелиться, полностью подчинённый её воле.
Она повернулась к отцу. Я смотрел на суровый профиль генерала Дамиана и отчётливо видел, как его твёрдое лицо искажается от глубокой муки — родительское сердце ранило моё поведение и её покорность куда сильнее, чем уязвлённая гордость прославленного полководца. Но мне было плевать на его страдания. Я жадно ловил каждое слово, слетавшее с губ Элли.
— Отец, — её голос звенел чистой, монолитной решимостью. — Принц-регент — это мужчина, которого твоя дочь выбрала раз и навсегда. Я никогда не предам твою безграничную родительскую любовь и воспитание ради него. Но умоляю тебя... позволь мне, как самой обычной девушке в этой Империи, связать свою судьбу с тем, кого я истинно, до беспамятства люблю.
Каждое её слово падало в мою изломанную, тёмную душу целительным, благословенным бальзамом.
Она выбрала меня.
Не праведного Адриана Августа, не идеальное, безгрешное семейство Валериусов, а меня — Безумного Регента, чьи руки по локоть испачканы в чужой крови. Внутри разлилось такое мощное, торжествующее и пьянящее чувство обладания, что мне стоило огромных усилий не рассмеяться в лицо её отцу. Она принадлежала мне. Навечно. И сама открыто заявляла об этом миру.
В просторной зале повисло тяжёлое, удушливое молчание. Ни генерал, ни Валерия не нашли, что ответить на эту святую, пугающую верность.
Я почувствовал, как Элли мягко выдохнула, словно сбросив с плеч неподъёмное бремя. На её губах появилась слабая, едва заметная улыбка.
— А теперь я бы хотела остаться наедине со своим любимым. Отец, прошу, позволь нам уйти.
Она изящно присобрала края юбок, совершая короткий придворный реверанс перед генералом, а затем повернулась ко мне. Её тонкие, изящные пальцы уверенно и крепко переплелись с моей ладонью.
Этот простой жест окончательно усмирил зверя внутри меня. Послушный, приручённый и укрощённый её мягкой силой, я позволил ей увлечь себя за собой. Мы вместе шагнули к выходу из душного зала, и пока её рука сжимала мою, ни один страх, ни одно сомнение этого мира больше не имели надо мной абсолютно никакой власти.
***
Юлиан Валериус
Лучи заходящего солнца тянулись по земле, расстилаясь золотистым газовым саваном.
Я подошёл к высокому стеклянному окну парадной залы и взглянул во двор, сокрушённо покачав головой. Рядом со мной замер отец. Его взгляд был невыносимо тяжёлым, мрачным и устремлённым в пустоту. Родительское сердце великого полководца сейчас кровоточило, разрываясь от слепой, отчаянной тревоги за дочь, которую он только что отпустил.
Там, в саду, на самом стыке умирающего света и наползающей тени, нежный подол светлого платья Элли переплетался с полами тяжёлого парчового камзола Каллума сандалово-пурпурного цвета. Если на мгновение отбросить в сторону все зловещие пророчества, пугающую неопределённость и бездну, что ждали их в будущем, эта молодая пара являла собой поистине безупречное, завораживающее зрелище. Словно искусный мастер написал картину смелыми, сочными красками: хрупкая, чистая лилия, добровольно обвивающаяся вокруг ядовитого, но прекрасного тёмного древа.