Страница 39 из 102
Я перебирал пальцами, медленно опустив на ладонь чёрную резную фигурку из обсидиана, и лениво, с затаённым, тёмным предвкушением приказал слугам: — В поместье Валериусов. К Элли.
***
Элара Валериус
После возвращения в родное поместье я безвылазно провела дома три дня. Большую часть времени я сидела в уединённой беседке в глубине нашего цветущего сада, отрешённо глядя в окно.
Предзакатное солнце, струящееся сквозь раму, казалось блёклым и призрачно-белым. Это место до сих пор хранило первозданный вид — ровно тот, каким оно было до того, как Вейн Трой покинул меня. Стол и резной стул словно всё ещё безмолвно хранили его незримое присутствие, окутанное едва уловимым шлейфом леденящего древесного аромата.
Затерявшись в лабиринтах собственных мыслей, я вдруг заметила, как последний, уцелевший после свирепых бурь кленовый лист сорвался с ветки и, подхваченный порывом ветра, плавно опустился на деревянную столешницу прямо у моих рук.
Я бережно подняла его. Этот лист был подобен застывшему пламени: он стойко перенёс всю суровость зимних заморозков, проливных дождей и тяжёлых снегопадов, но вопреки всему сохранил свой пронзительный, вибрирующий багрово-алый цвет. Совсем как моя любовь к нему, проросшая сквозь пепел и кровь прошлой жизни.
Я задумчиво покрутила кленовый лист между тонкими пальцами, а затем, повинуясь внезапному порыву, потянулась к письменному прибору. Выбрав самое мягкое воронье перо с закруглённым кончиком и обмакнув его в тёмные чернила, я принялась едва ощутимо вести по листу, боясь ненароком проколоть его хрупкую сухую плоть. Прямо поверх багряных прожилок аккуратными, летящими буквами я вывела строчки, смысл которых был до боли ясен и прост:
«Хочу звездою стать, а ты — моей луной, чтоб чистый свет делить во тьме ночной».
Закончив писать, я лёгким дыханием осушила влажную тушь и тихо, обречённо вздохнула. Сердце предательски сжалось от тоски. Я никак не могла совладать с собой, непрестанно задаваясь вопросом: чем Каллум Рейн занят в это самое мгновение? Поглотила ли его привычная тьма Алой Канцелярии, или он тоже ищет мой силуэт в пустых зеркалах своего дворца?
— Марта говорит, что ты теперь отказываешься даже от пряного сливового вина, — раздался со спины тихий, глубокий голос Юлиана.
Мой брат вошёл бесшумно. Он опустился на стул напротив меня, скрестив ноги, и долго, испытующе всматривался в моё лицо.
— Всё ещё обдумываешь слова отца?
Я поспешно спрятала алый кленовый лист под тяжёлое медное пресс-папье и, попытавшись собрать в кулак растрёпанные чувства, тихо спросила: — Юлиан, почему... почему отец так сильно невзлюбил Каллума?
Это было препятствие, с которым я никогда не сталкивалась в своей прошлой жизни. Тогда я была одинокой щепкой в бушующем океане, без привязанностей и обязательств. Я без оглядки следовала за Безумным Регентом, и мне не приходилось считаться с мирскими условностями, семейным долгом, чужими статусами или выгодой.
Но в тот день, в карете, увозившей меня из поместья Принца-регента, отец не проронил ни единого слова. Сколько я себя помнила, меня всегда окружали безграничной любовью. Когда отец разговаривал со мной, его грозный командный голос инстинктивно становился мягким и тёплым. Я никогда прежде не видела своего сурового отца настолько пугающе, монументально безмолвным.
Юлиан на мгновение задумался, опустив взгляд, а затем негромко спросил: — Элли, ты хоть знаешь, как именно Принц-регент поступил с наёмниками и слугами, которые были причастны к покушению в ночь Зимнего карнавала?
Мне ли не знать... Перед моими глазами мгновенно восстали леденящие кровь картины из прошлой жизни.
Юлиан между тем продолжал, и в его голосе звенела суровая сталь: — Некоторые из тех людей были непосредственными заговорщиками, другие — лишь жалкими пешками, которых принудили к соучастию силой. Но Каллум Рейн без тени сомнения распорядился повесить их всех на деревянных столбах прямо под стенами дворца, заживо превратив в «небесные фонари». Они горели всю ночь, Элли.
— Но ведь те люди первыми хотели лишить его жизни! — горячо возразила я, пытаясь защитить того, чья изломанная душа так долго не знала пощады. — Когда враги одержимы желанием предать тебя мучительной смерти, мы, посторонние, просто не имеем права требовать от него отвечать на абсолютное зло небесным милосердием!
— Безусловно, — Юлиан горько усмехнулся. — Если смотреть на это глазами государственного деятеля, я могу лишь восхититься его безжалостной решительностью и железной хваткой. Принц-регент гениален в своей жестокости. Но если смотреть на него как на потенциального зятя и твоего мужа... он слишком, смертельно опасен.
Брат зловеще замолчал, а затем поднялся с места, плотно закрывая резные двери и окна беседки, отсекая нас от остального мира.
— Давай произнесём эти крамольные слова за закрытыми дверями, раз уж нас никто не слышит, — Юлиан повернулся ко мне, и его взгляд стал предельно серьёзным. — Каллум Рейн сейчас находится в одном-единственном шаге от Императорского престола Остерии. Даже если у него самого нет ни малейшего желания становиться Императором, его титаническое влияние и толпы преданных сторонников всё равно вытолкнут его на этот трон ради их собственного будущего, ради власти и привилегий.
Юлиан тяжёло вздохнул, и в его глазах промелькнула искренняя боль за мою судьбу:
— Нет ничего более беспощадного и грязного, чем законы престола. Став Императором, Каллум больше не будет принадлежать себе. Ради прочности границ Остерии Совет и дворянство обяжут его заключить династический брак — взять в жёны знатную чужеземную принцессу или дочь какого-нибудь могущественного верховного герцога, чтобы скрепить политический союз. А кулуары его замка наводнят высокородные придворные дамы, мечтающие стать официальными фаворитками государя. За каждой из этих женщин у трона будет стоять хищный аристократический клан со своими шкурными интересами. Сможешь ли ты, моя гордая, чистая Элли, вынести подобное унижение? Позволит ли тебе твоя гордость делить любимого мужчину с законной королевой и десятками придворных фавориток, вечно сражаясь за его мимолётный взгляд в вихре дворцовых интриг?
Спокойный, трезвый анализ брата упал в мою душу подобно тяжёлому камню, брошенному в бездонную воду. Зеркальная гладь моего сердца тревожно всколыхнулась, и по ней пошли глубокие, пугающие круги.