Страница 38 из 102
Глава 8
Каллум Рейн
В моих покоях царила гробовая тишина. Я лежал на постели, плотно сомкнув веки и полностью подчинив себе каждое мимолётное движение воздуха в комнате. Горькая пилюля, скрытая под моим языком, исправно делала своё дело: кровь в жилах замедлялась, а сердце билось через раз, послушно имитируя полное угасание жизни. Я отчётливо ощущал, какими лихорадочно тёплыми и дрожащими были пальцы молодого придворного лекаря, прижатые к моему холодному запястью. Он тщетно пытался поймать мой вялый, затихающий пульс, и по его прерывистому, сбитому дыханию я понимал — этот глупец попался на наживку.
До моего слуха донёсся торопливый скрип пера по пергаменту: лекарь набрасывал рецепт какого-то бесполезного отвара для отвода глаз. Затем раздался шорох шёлковых одежд — он низко поклонился пустоте и торопливо попятился к выходу, боясь издать лишний звук перед лицом чужой смерти.
Стоило тяжёлым дверям наконец захлопнуться, как я рывком открыл глаза. Навязанное телу марево слабости испарилось в ту же секунду, возвращая мне привычную, леденящую ясность мыслей.
Я выплюнул горькую пилюлю, скрывавшуюся под языком и искусственно замедлявшую биение сердца, легко поднялся на ноги и небрежно бросил застывшим у штор гвардейцам: — Идите за ним.
Спустя время мой верный гвардеец донёс мне о каждом шаге лекаря. Как я и ожидал, этот трусливый лекарь даже не подумал возвращаться в медицинский институт. Он долго и судорожно путал следы в лабиринтах столичных улиц, пока наконец не скользнул в неприметный постоялый двор. Гвардеец сообщил, что вскоре с заднего двора в серое небо взмыл почтовый голубь предателей, взяв курс на юго-восток. Но шпион не учёл, что небо Остерхольда тоже принадлежит мне.
Гвардеец также доложил, что мой сокол, сидевший на соседней крыше, успел перехватить тайное послание прямо в воздухе.
Спустя два часа я спускался из кареты у мрачных сводов подземелья Алой Канцелярии. Я был одет в тяжёлый, иссиня-чёрный лисий мех, защищавший от зимней стужи Остерхольда. Серый сокол, сделав круг в морозном воздухе, послушно опустился на моё крепкое запястье. Его когти вонзились в кожаную перчатку, а круглые, немигающие глаза отразили мою собственную внутреннюю пустоту.
Я шёл вниз по сырым каменным ступеням. В самую глубь, туда, где воздух был намертво пропитан удушливым, гнилостным ароматом застарелой крови и чужого отчаяния.
— Я правда не думал, что именно Седьмой принц зайдёт так далеко и станет Безумным Регентом, — евнух Северус висел на железной дыбе, скованный тяжёлыми цепями. Кровь сочилась из его носа и разбитых губ, но на измождённом лице всё ещё блуждала мягкая, змеиная улыбка. — Если бы не кровная месть между мной и родом Рейн, Ваше Высочество... мы могли бы стать прекрасными единомышленниками. Нам было бы о чём поговорить за чашей вина.
Я неторопливо опустился в резное кресло, изящным, изысканным движением расправляя широкие рукава и закидывая ногу на ногу. Мой взгляд изучал его так, словно передо мной ползало забавное, но надоедливое насекомое.
— Это ведь ты обратил внимание Даэна Рейна на Элару Валериус? Ты заставил его раз за разом целиться в неё?
Мой голос прозвучал пугающе ровно, без единой капли гнева. Я был абсолютно уверен в каждом своём слове. Любой, кто смел дышать в сторону моего сокровища, автоматически подлежал истреблению.
— А кто просил её рождаться дочерью генерала Дамиана Валериуса? — Северус хрипло закашлялся, сплевывая багровую жижу на каменный пол. — Если бы не проклятая удачливость этого генеральского семейства, мой план давно бы увенчался успехом.
Он нагло смотрел мне прямо в глаза, уверенный, что останется жив. Этот ничтожный раб знал слишком много грязных тайн Императрицы-матери Беатрис. Он думал, что раз мне нужно его живое свидетельство для устранения врагов у престола, я буду беречь его жалкую жизнь.
— Думаешь, пока ты молчишь, я не посмею тебя убить? — я слегка наклонил голову набок, подперев висок согнутым пальцем. — Какая нелепая, глупая ошибка. В отличие от остальных людей в этой Империи, я никогда не руководствуюсь здравым смыслом или выгодой. Я действую исключительно по собственному прихотливому желанию.
Улыбка на губах Северуса мгновенно застыла. В его глазах впервые промелькнул дикий, осознанный ужас.
— Зачем так нервничать? — я едва заметно повёл ладонью, и один из теневых рабов тут же шагнул из темноты, держа в руках серебряную сетку, тонкую и невесомую, словно саван из речного тумана. — Ты посмел протянуть свои грязные руки к той, кто дороже моего собственного сердца. Позволить тебе умереть быстро... было бы слишком непозволительным милосердием с моей стороны.
Я знал, что Северус, искушённый в дворцовых пытках, прекрасно понимал, для чего нужна эта изысканная серебряная снасть. Если обернуть её вокруг человеческого тела, плоть начнёт уродливо выпирать сквозь мелкие, похожие на рыбью чешую ячейки. И тогда останется лишь взять маленький, острый нож и срезать эти выступающие кусочки один за другим... День за днём. Час за часом.
— Три дня. Тысяча порезов, — я мягко, почти ласково улыбнулся ему, наслаждаясь тем, как рушится его хвалёное самообладание. — Я лично составлю тебе компанию в этой маленькой, увлекательной игре. Ах да, чуть не забыл... Ты ведь уже лишён двух унций плоти, так что до ровной тысячи мы, пожалуй, не дотянем. Какая досада.
Спокойная маска на лице евнуха окончательно треснула, обнажая первобытную, звериную злобу. Он зашёлся неистовым, безумным хохотом, захлёбываясь кровью: — Хорошо... отлично! Пусть нож Вашего Высочества будет достаточно твёрд!
Впрочем, очень скоро его крики превратились в истошный, захлёбывающийся хрип. Он больше не мог произнести ни единого членораздельного слова.
Выйдя из удушливого, пропитанного болью ада подземелья, я сел в свою карету. Послушный слуга тут же подал мне влажную белую ткань. Я взял её и принялся методично, дёрганными и точными движениями вытирать свои бледные, длинные пальцы.
Ткань меняли семь или восемь раз, пока моя кожа не стёрлась и не покраснела от яростного, безумного трения. Лишь после этого я лёгким щелчком приоткрыл крошечную крышку личной золотой курильницы, позволяя леденящему древесному аромату вытеснить этот омерзительный, въевшийся в поры запах чужой крови.
Простой чистой воды было слишком мало, чтобы смыть эту мерзость с моих рук. Мне нужно было нечто неизмеримо более чистое, мягкое и тёплое, чтобы наконец почувствовать себя живым. Мне нужна была она.