Страница 30 из 102
— Твой отец, генерал Дамиан Валериус, вымостил себе дорогу к славе, должностям и титулам трупами моего народа. Он лично вонзил клинок в сердце моего родителя! А теперь его изнеженное отродье стоит передо мной и имеет наглость вопрошать «почему»? Какое поразительное, истинно аристократическое лицемерие.
Юлиан судорожно стиснул зубы, его холёные брови сошлись на переносице:
— В те годы мой отец лишь исполнял священный приказ Империи — защищать рубежи и гнать врага на север. Если бы ваши вожди не подослали отравленных дев, чтобы лишить жизни покойного Императора Сонима, разве обрушилась бы на ваши племена эта карающая буря?
Причина и следствие! Мой гнев на секунду смешался с удушающей, застарелой горечью. Маска вечного, услужливого шута, которую я при дворе носил годами, окончательно сползла, обнажая моё изуродованное, кровоточащее нутро.
— У всего есть причина и следствие, щенок! И я лишь возвращаю долги. Я мщу за свой уничтоженный, преданный род. Что в этом предрассудительного? Прошлой осенью, во время вашей хваленой экспедиции на север, всё твоё проклятое семейство Валериусов должно было сгнить в промёрзших приграничных степях. Я лично приготовил для вас ту братскую могилу, и лишь нелепая случайность уберегла вас от моей засады!
И тут за его спиной раздался тяжкий, прерывистый кашель. Тяжёлые окованные двери галереи распахнулись. На залитый блёклым светом помост вывалился старый Император Октавиан Рейн, тяжело опираясь на руки принца Элиана Наксоса и этой пронырливой девки, Валерии. Старик был настолько напуган бунтом, что даже не успел причесать свои растрёпанные седые волосы. Глаза государя, помутневшие от возраста и недугов, дико округлились от ужаса, когда слова моей исповеди долетели до его ушей.
— Бунтовщики! Повсюду проклятые бунтовщики! — закричал он, заходясь в немощном, хрипящем лае.
О да, старик. Твой верный пёс, глава тайной канцелярии, которому ты безраздельно доверял самые грязные, кровавые секреты империи, оказался выжившим выродком вражеского генерала, годами точившим нож у самого твоего горла. Если бы девчонка Валериус не притащила тебя сюда, ты бы до самой смерти оставался в неведении, лаская руку своего будущего палача.
Мои глаза сузились, впиваясь в торжествующее лицо Юлиана. Тварь... До меня наконец дошло. Этот праведный ублюдок и не собирался соревноваться со мной в честном фехтовании. Наш поединок, его пафосные, громкие расспросы — всё это было лишь грёбаной уловкой, чтобы потянуть время! Он намеренно заставил меня захлебываться собственной правдой прямо перед ушами приковылявшего Императора, чтобы раз и навсегда очистить имя своего дома от клейма «изменников».
Но на моём лице вопреки всему снова расцвела безумная, пугающая улыбка. Поражение нужно принимать с высоко поднятой головой.
— Признаю, Валериус... В этой маленькой игре я проиграл тебе. Но у меня нет ни капли сожалений.
Я вскинул обе руки вверх, делая стремительный шаг назад. Моя спина врезалась в резные каменные перила крепостной стены. Одним резким, неуловимым движением я взлетел на ограждение и, прежде чем Юлиан успел выбросить вперёд свой клинок, камнем ринулся назад — прямо в чернеющую бездну под башней.
Ветер оглушительно свистнул в ушах. Я не собирался подыхать здесь ради забавы толпы. Моё изломанное, годами тренируемое в застенках тело двигалось на чистых, звериных рефлексах. В падении я умудрился скоординировать корпус и мёртвой хваткой вцепился в переплетённые пеньковые канаты, оставшиеся от рухнувшей башни иллюминаций. Веревки натянулись, с противным скрипом погасив страшную силу удара, и я кубарем покатился по холодной земле.
Двое имперских гвардейцев у подножия башни даже не успели сообразить, что за чертовщина свалилась им на головы — точными, отточенными ударами скрытых клинков я перерезал им глотки быстрее, чем они успели издать хоть звук. Из ночной тени мгновенно выросли мои верные сообщники. Подхватив меня под руки, они помогли мне раствориться в паникующей, бегущей во все стороны карнавальной толпе. Остерхольд велик, а моя месть дому Валериусов ещё далеко не окончена.
***
Каллум Рейн
Мои гончие сработали расторопно. К тому моменту, когда мы вернулись в поместье, во внутреннем дворике нас уже дожидался лекарь — старый мастер снадобий с уродливым, наполовину обожжённым лицом.
В моём мрачном доме не было места разноцветным праздничным фонарям. Единственным источником света в просторном зале служили массивные напольные подсвечники в виде переплетённых ветвей, чьё пламя тускло дрожало, отбрасывая на стены длинные, зловещие тени.
Старик-лекарь пришёл подготовленным. Едва прикоснувшись к моему запястью и изучив симптомы, он лениво, с привычным безразличием изрёк: — Хотя этот яд огнепоклонников невероятно свиреп, благодаря особому пагубному устройству вашего тела, Ваше Высочество, и тому, что вы вдохнули лишь самую малость, сейчас вашей жизни ничего не угрожает.
С этими словами мастер извлёк из потайного кармана две круглые чёрные пилюли и протянул их мне.
Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять — эта дрянь горькая настолько, что способна выжечь язык. Моя Элара, испуганно вскинув глаза, уже потянулась к кувшину, чтобы налить воды и помочь мне принять лекарство. Но я лишь тихо усмехнулся. Перехватив пилюли, я без тени сомнения швырнул их прямо в рот и принялся медленно, с наслаждением разжевывать. Горечь, от которой у обычного человека онемели бы челюсти, для меня была привычна и даже приятна, словно изысканное лакомство или праздничная сласть. Я упивался этой болью, ведь она доказывала, что я всё ещё жив.
Прошло совсем немного времени как я почувствовал знакомый спазм. Не меняя выражения лица, я поднёс ладонь к губам и глухо закашлялся, выплёвывая на бледную кожу сгусток тёмной, застоявшейся крови. В ту же секунду из моей ноздри скользнула тонкая алая нить.
Я увидел, как Элара внезапно начала задыхаться от глубинного ужаса, судорожно хватая ртом воздух. Её глаза расширились от подступившей паники: — Почему ты всё ещё харкаешь кровью?! Что происходит?!
— Не бойтесь, юная леди, — сухо отозвался лекарь, даже не повернув головы. — Это хорошо. Отравленная кровь должна выйти наружу, иначе она сожжёт его изнутри.