Страница 100 из 102
Глава 22
Каллум Рейн
Новобранцы из Академии наконец заняли свои кресла. Зал заседаний, прежде тихий, наполнился шорохом бумаг и осторожным шепотом. Я сидел на троне из кровавого дуба, наблюдая за тем, как эти люди суетятся. Они боялись меня — и правильно делали.
— Ваше Высочество, страна нуждается в стабильности. Просим вас принять корону, — заговорил кто-то из верховных советников.
Я не спешил. Слушал их лепет, оценивая, кто из них искренен, а кто просто пытается угадать направление ветра. Старая гвардия нервничала — они знали, что с моим приходом их уютный мирок рухнет.
— Чего вы ждете? — спросил я, когда они закончили. — Или мне самому распорядиться о подготовке коронации и звоне соборных колоколов?
— Это величайшее благословение для Остерии, Ваше Высочество! — первыми нашлись верховные инквизиторы Алой Канцелярии.
Генерал Дамиан Валериус обменялся коротким, многозначительным взглядом со своим сыном Юлианом. Решение было принято. Они вышли вперед и опустились на колено.
— Мы преданы Вам, Ваше Величество! — провозгласил генерал.
Я усмехнулся.
— Редко встретишь столь проницательного человека, как генерал Валериус.
После этого вердикта зал взорвался клятвами верности. Последовал гул одобрения, переходящий в оду будущему монарху.
Когда зал заполнился клятвами, я почти не слушал. Мои мысли были заняты другим. Элара была где-то в недрах Алой Канцелярии, занимаясь делами, которые я предпочел бы оставить на своих людей. Но она всегда была упрямой. И именно это в ней меня раздражало — и притягивало — больше всего.
***
Элара Валериус
Молодой чиновник в строгом мундире цвета лесной чащи, с ясным, почти фанатичным взглядом, почтительно склонил голову, когда я подошла к столу.
— Документы проверены, госпожа Элара. Прошу, подождите мгновение.
Николас Лерн.
— Николас, — произнесла я, слегка улыбнувшись.
На лице юноши промелькнуло удивление.
— Ваше Высочество помнит меня?
— Разумеется. Уверена, вскоре вы станете самым выдающимся младшим советником Алой Канцелярии.
Николас был молод, но мое слово в этом дворе значило больше, чем королевский указ. Ведь те, кто когда-то осмелился похитить меня, по сей день гнили в сырых подземельях, испытывая на себе всё «милосердие» моего супруга.
— Я не забуду вашей любезности, — добавила я, понизив голос. — Позаботьтесь о леди Беатрис Гире. Она может быть резка в суждениях, но в её сердце больше чести, чем во всем этом министерстве. Окажите ей покровительство.
— Будет исполнено, — ответил он, и в его голосе прозвучало искреннее уважение.
В этот момент стражники ввели в зал фигуру в серых одеждах. Адриан Август, сын канцлера. Месяц в застенках Алой Канцелярии превратил его из блестящего аристократа в бледную тень. Но взгляд его остался прежним — чистым и печальным.
— Этот преступник приветствует... Ваше Высочество, — прошептал он, едва сдерживая дрожь.
— Поднимись, Адриан, — я жестом приказала страже отойти.
Он закашлялся, и на скулах проступил нездоровый румянец. Я приказала Марте подать ему сверток. Адриан пошатнулся, отказываясь.
— Я — приговоренный, Ваше Высочество. Не тратьте милость на мертвеца.
— Я просто возвращаю долг, — ответила я, открывая перед ним флаконы с противоядием и запечатанную дорожную грамоту. — Здесь лекарство. Оно подавит действие яда на год. В письме — адрес целителя на севере. Отправляйся в путь.
Адриан замер, не веря услышанному.
— Вы... вы даруете мне жизнь, Ваше Высочество?
— Мой супруг позволил это, — солгала я, зная, что Каллум лишь посмеялся бы над моим милосердием, но не стал бы мешать. — А если ты продолжишь искать смерти, то станешь трусом, который не заслужил даже капли моего сочувствия. Живи, Адриан. Горы высоки, а мир огромен.
Эти слова пробили брешь в его окаменевшем сердце. Он упал на колени, и слезы покатились по его щекам. Попрощавшись, я направилась прочь из залов, навстречу косым лучам заходящего солнца.
У ступеней меня ждала карета. За шторкой, в полумраке, сидел Каллум, одетый в глубокий пурпур императорских одежд. Увидев его, я почувствовала, как внутри всё напряглось.
— Зачем ты пришел? — спросила я, устраиваясь рядом.
— Забираю своё, — он протянул руку, притягивая меня к себе. — Ты была там, где мне не нравится.
Он приник к моему плечу, его дыхание опаляло кожу. Каллум был безумен в своей любви — он был готов сжечь этот дворец, чтобы просто владеть мной. Я знала его тайну: за всеми этими угрозами скрывалась истерзанная душа, нуждающаяся в единственном якоре.
— Всё это началось из-за меня, — прошептала я, ласково коснувшись его волос, — и закончится тоже со мной.
Каллум рассмеялся, низко и хрипло.
— Напомни мне, Элли, что мы решали прошлой ночью? Будем сегодня использовать костяные бусины вервицы или мою фамильную печать?
***
Когда наступила ночь, в опочивальне зажглись свечи. На кушетке, подражая фигуре на вырезанной им печати, я ждала его.
— Разве холодный камень лучше, чем я? — я бросила на него вызов.
Каллум остановился, глядя на меня сверху вниз. Он привык властвовать, привык, что я — его нежная гавань, но сегодня я хотела показать ему, кто на самом деле укрощает тигра. Я протянула руку, чтобы коснуться его, но он перехватил меня, меняя положение так, что теперь он оказался у моих ног.
— Как насчет того, чтобы я встал перед тобой на колени?
***
День коронации выдался на редкость ясным. Под высоким, почти прозрачным небом реяли стяги империи, а дворцовые площади были заполнены замершими в благоговении сановниками и стражей. Я стояла, чувствуя тяжесть золотой короны и многослойных шелков моего платья, чей длинный шлейф казался мне продолжением самой мощи нашего государства.
Рядом со мной стоял Каллум. В его черном мундире, расшитом символами власти, он казался воплощением самой судьбы — холодный, отстраненный, безупречный. Согласно протоколу, я должна была следовать на шаг позади, но когда мы подошли к подножию ступеней Храма, Каллум вдруг остановился. На глазах у всего двора, вопреки всем вековым обычаям, он протянул мне руку. Его пальцы, сильные и чуть прохладные, сомкнулись на моей ладони, и мы начали восхождение вместе. В этот момент я почувствовала, как внутри меня что-то сжалось от странного, щемящего восторга. Я сжала его руку в ответ, чувствуя, что это — наш истинный манифест власти.