Страница 101 из 102
Когда мы достигли вершины и обернулись к миру, расстилавшемуся у наших ног, раздался громогласный рев рогов. Тысячи голосов слились в едином приветственном крике. Я взглянула на Каллума: в его глазах, обычно скрытых за маской безразличия, горел такой первобытный триумф, что у меня перехватило дыхание. Тот, кого когда-то клеймили безумцем и изгоем, теперь стоял на самом пике, принимая покорность тех, кто раньше желал ему гибели.
В Зале Солнечного Трона, где фениксы на колоннах казались живыми в отблесках факелов, воздух был наэлектризован. Мы заменили старый, пропитанный духом прежнего правителя трон на новый — Каллум не терпел ничего, что напоминало бы о «грязи» прошлого.
Когда зашла речь о налогах и угрозе северных захватчиков, в зале воцарилась вязкая тишина. Министр финансов, бледный и трясущийся, предложил снизить подати, чтобы умилостивить народ. Каллум рассмеялся — звук был коротким и сухим, как треск ломающихся костей.
— Лечить гниющую рану пластырем? — бросил он, лениво опершись о подлокотник. — Мы дадим им передышку, а они за это время укрепят стены и придут убивать нас снова. Нет. Мы нанесем удар первыми.
Это решение шокировало двор, но я лишь сильнее выпрямилась на своем троне. Я понимала его логику до мозга костей: война неизбежна, так лучше продиктовать свои условия сейчас, пока у нас есть силы и решимость.
— Если они жаждут крови — они её получат, — мой голос прозвучал четко и спокойно, разрезая гул недоумения. — У Остерии нет трусов. Наше дело правое, и мы доведем его до конца.
Каллум посмотрел на меня, и в его взгляде читалось неприкрытое, голодное восхищение. Я знала: я не за его спиной. Я рядом.
Дни потекли в бесконечной череде дел. Раньше моя жизнь казалась мне сплошным ожиданием — чтение, долгие прогулки, чай, ставший скучным ритуалом. Теперь же время сжалось. Я взяла на себя переустройство дворцового хозяйства: сократила штат дармоедов, выпроводила фавориток покойного короля, не принесших наследников. Каждый сэкономленный золотой был моим вкладом в его победу.
Однажды, когда я была поглощена отчетами, Каллум появился в моих покоях. Он не носил парадных одежд, предпочитая простые алые одеяния, которые подчеркивали бледность его кожи.
— Снова бумаги? — он подошел ближе, и я невольно улыбнулась, откладывая перо. — Ты так занята, что едва замечаешь меня.
— Это необходимо, — я потянулась к нему, чувствуя, как внутри разливается тепло.
Он привык к власти, привык к страху окружающих, но здесь, в тишине моих покоев, он искал чего-то иного. Неожиданно он перехватил мое запястье и потянул за собой. Он вывел меня из залов прямо в сад, где цвели яблони. Когда он увидел, что я на миг замерла, вспомнив что-то неприятное из прошлого, он мгновенно распорядился вырубить деревья. Я была в ужасе от такой расточительности и поспешно увлекла его прочь, к зарослям камелий.
Мы дошли до старого крыла — места, которое называли «Скорбной Галереей». Я почувствовала, как его ладонь, сжимавшая мою, стала ледяной. Здесь он провел двенадцать лет своего ада. Когда он заговорил, я едва сдерживала дрожь. Каждое слово — о пытках, о темном чулане, о том, как его запирали здесь, как дикого зверя, — пронзало меня, как игла.
Он открыл дверь, и облако пыли окутало нас. Мы вошли в крошечную комнатку. Он смотрел на нее с каким-то отрешенным удивлением, словно примеряя старую, ставшую малой одежду. Я видела в его глазах отголоски того маленького мальчика, сжавшегося в комок в этой темноте, и чувствовала, как внутри меня нарастает глухая, почти физическая боль.
— Не надо, — прошептала я, но он продолжал, словно выворачивая душу наизнанку, чтобы показать мне всё — каждый шрам, каждую каплю яда, что он проглотил за эти годы.
На каменных плитах во дворе я увидела пробившийся росток — крошечный, почти прозрачный цветок. Он выживал в трещине камня, вопреки всему.
— Смотри, — я указала на него, пытаясь сбросить морок тяжелых воспоминаний. — Жизнь находит путь даже здесь. У него есть нектар, он горький, но честный.
Я сорвала цветок и протянула ему. Он взял его губами — тонкий жест, полный странной, почти болезненной нежности. Я привстала на цыпочки и коснулась его губ, пробуя на вкус эту горечь, смешанную с запахом летнего дождя.
— Этот нектар не сравнится с твоим, — прошептал он, и в его голосе впервые за долгое время не было ни тени безумия, только тихая, глубокая привязанность.
К вечеру я окончательно обессилела. Я положила голову на его плечо, чувствуя надежную опору, и провалилась в сон. Я не знала, как долго спала, но когда очнулась, я уже была в его покоях. Он нес меня на руках — бережно, словно хрустальную вазу, не обращая внимания на склонившихся слуг.
— Каллум, — пробормотала я сквозь дремоту, чувствуя, как колышется его одежда при ходьбе.
— Я здесь, — ответил он, и его голос был тихим, как шелест листвы.
— Не бойся, — прошептала я, чувствуя, как его рука еще крепче прижала меня к себе.
— Я больше не боюсь, — ответил он, и в этом коротком ответе я услышала всё: победу над призраками, над прошлым, над самой смертью.
Солнце уходило за горизонт, окрашивая всё в багрянец, и наши тени слились в одну — длинную, неразрывную, навсегда.
***
Каллум Рейн
Прошло два месяца с тех пор, как корона легла на наши головы, как клеймо, скрепляющее наш союз. Остерия затихла, придавленная тяжестью моих реформ и стремительной подготовкой к войне, которая должна была стать моим огненным крещением.
Я сидел в Зале Солнечного Трона, окруженный горами донесений, написанных дрожащими руками министров. Каждая страница была пропитана страхом, каждая фраза — попыткой угодить тому, кого они считали чудовищем. Возможно, так оно и было. Я был безумцем, который научился носить шелка вместо лохмотьев, но под тяжелой тканью императорских одежд моя кожа всё еще помнила холод темниц и вкус яда. Я читал, рассекая тишину дворца скрежетом пера, когда за спиной послышались легкие, почти призрачные шаги.
Я узнал бы этот ритм среди тысяч. Элара. Моё спасение, моё проклятие, единственная нить, удерживающая меня от того, чтобы сжечь этот мир дотла.
Она не стала дожидаться приглашения. Её руки, мягкие и уверенные, легли на мои плечи, и я почувствовал тепло её тела сквозь плотную ткань. Она склонилась к моему уху, и её дыхание — запах ранних цветов и весеннего дождя — коснулось моей кожи.
— Ты станешь отцом, — прошептала она. Эти слова прозвучали как эхо в пустом зале, где каждое слово имело вес закона.