Страница 31 из 77
В конюшне пахло сеном, кожей, тёплым животным теплом и пылью, поднятой копытами. За стенами замка уже сгущался вечер, но здесь, среди привычных звуков — скрипа перегородок, негромкого перестука подков и редкого ржания, — Бёварду всегда думалось легче.
— Ну что, старый друг, — негромко сказал он коню, поглаживая его по шее, — скажи-ка мне, я один вижу, что всё стало совсем не так?
Конь, разумеется, ничего не ответил, только шумно выдохнул ему в плечо.
Бёвард усмехнулся, но улыбка быстро сошла с лица.
Память снова потянула его назад — к тем временам, когда всё было проще. Или хотя бы казалось проще.
К лесному домику.
К Габриэлю, ещё не такому суровому, как теперь при дворе, а просто упрямому мужчине, который умел колоть дрова, чинить крышу и молчать так, будто это тоже форма заботы. К Рогнеде — той Рогнеде, которую он знал раньше.
Тогда она смотрела на мир иначе.
В её глазах было что-то дикое и светлое одновременно: любопытство, упрямство, искренность. Она могла смеяться оттого, что ветер растрепал волосы, сердиться на слишком холодную воду в реке и через минуту уже босиком бежать по берегу, неся в руках охапку каких-то трав, которые, как ей казалось, обязательно должны были чем-то помочь.
Они часто гуляли вместе у шумной реки неподалёку от домика. Река там была быстрая, сердитая, с белыми бурунами на камнях, и Рогнеда любила стоять у самой кромки, щурясь на солнце и перекрикивая воду.
— Если кричать в такую реку, она унесёт все плохие мысли! — говорила она.
— Или тебя саму, если ещё на шаг ближе подойдёшь, — ворчал Бёвард, уже готовясь ловить её за локоть.
Она тогда смеялась. Легко. Живо. Так, что даже Габриэль, наблюдая издалека, иногда не сдерживал тени улыбки.
Но были и другие дни.
Когда сила в ней рвалась наружу.
Когда жар начинал идти от ладоней, от дыхания, от самой кожи, и Рогнеда уже не смеялась — только кусала губы, чтобы не закричать, и смотрела на свои руки так, будто они ей не принадлежали. В лесном домике не раз приходилось открывать настежь окна даже зимой, потому что воздух вокруг неё раскалялся. Деревянные кружки трескались, одеяла тлели по краям, а Бёвард потом долго ходил и нюхал всё подряд, проверяя, не собирается ли дом сгореть к утру.
— Я не хотела, — шептала она тогда, бледная, измученная. — Оно само.
И он верил.
Потому что видел, как ей страшно. Как больно. Как она, совсем ещё молодая, пыталась удержать в себе что-то слишком большое для обычного человеческого тела.
А потом случился тот день в лесу.
После которого в её глазах что-то стало другим.
С виду это была всё та же Рогнеда. Тот же голос, то же лицо, те же жесты — почти. Но Бёвард был не дурак. Он замечал перемены. Прежде она смотрела на всё вокруг так, словно мир был ей знаком с детства: на деревья, на охоту, на тропы, на старые истории Габриэля. А потом в её взгляде появилось странное чужое изумление. Иногда она смотрела на самые обычные вещи так, будто видела их впервые. Иногда спрашивала о том, что раньше знала. Иногда говорила такими словами, каких прежде от неё нельзя было услышать.
И глаза.
Да, глаза остались теми же по цвету. Но в них стало больше тяжести. Больше памяти. Больше какой-то взрослой, тихой печали, которой раньше не было.
Как будто в лесу очнулся другой человек.
Бёвард не любил додумывать лишнее, но чувствовал это слишком ясно, чтобы отмахнуться.
И всё равно… это оставалась она.
И когда она смеялась в городе, убегая от петуха, и когда молчала под звёздами, и когда смотрела на него так, будто рядом с ним ей не страшно — всё это было настоящим. Каким бы странным ни был поворот судьбы.
Он вздохнул и похлопал коня по шее.
— Видишь, — пробормотал он, — а я всё равно за неё голову сложу, если понадобится.
Жеребец снова фыркнул, как будто счёл это очевидным.
И именно в этот момент со стороны башни магов раздался грохот.
Не просто шум. Самый настоящий взрыв — с таким звуком, будто неудачно поссорились гром, бочка с порохом и очень обиженный камин.
Конь дёрнулся, за соседней перегородкой кто-то из лошадей тревожно заржал, а из-под крыши с возмущённым хлопаньем вылетела стайка голубей.
Бёвард вскинул голову.
— О, отлично, — мрачно сказал он. — Значит, занятия идут по плану.
Не дожидаясь второго взрыва — а опыт подсказывал, что он вполне возможен, — Бёвард выскочил из конюшни и быстрым шагом направился к башне магов.
Чем ближе он подходил, тем больше становилось следов катастрофы весьма локального, но выразительного характера. Из одного узкого окна валил сероватый дым. У входа суетился ученик в прожжённой мантии, пытаясь одновременно кашлять, нести ведро и делать вид, что всё под контролем. На ступенях башни лежал перевёрнутый табурет. Откуда-то сверху доносился голос Алонсо:
— Я сказал: плавно направить поток, а не представить, что вы — разгневанное солнце!
Бёвард невольно ускорил шаг.
Когда он влетел в тренировочный зал на втором ярусе башни, картина оказалась даже лучше, чем он ожидал.
Посреди комнаты стояла Рогнеда — слегка растрёпанная, с перепачканной сажей щекой и таким видом, будто она сама ещё не решила, ужасаться случившемуся или смеяться. Перед ней на полу дымилась груда того, что совсем недавно, по-видимому, было учебным манекеном. Теперь от манекена остались обугленная палка, один жалобно перекошенный сапог и соломенный пепел, который медленно кружился в воздухе.
Алонсо стоял рядом, уцелевший лишь в относительном смысле слова: один рукав его мантии был подпален, брови выглядели так, будто пережили сложный философский спор с огнём, а в руках он всё ещё сжимал жезл, который, кажется, тоже уже сомневался в выбранной профессии.
— Я же просил «подогреть», — говорил маг с трагическим спокойствием человека, которому очень хочется кричать, но он слишком воспитан. — Подогреть. Не «показать манекену бренность бытия через очищающее пламя».
Рогнеда моргнула.
— Но я именно это и представила… то есть нет! Я представила, что просто выпускаю немного тепла!
— Немного тепла? — Алонсо указал на дымившийся сапог. — Леди, этот сапог ещё секунду назад, возможно, вспоминал детство.
Бёвард не выдержал и расхохотался.
Рогнеда обернулась на звук, и на её лице мгновенно смешались облегчение и возмущение.
— Не смейся!
— Простите, не могу, — честно ответил он, прикрывая рот рукой, но это не помогало. — Выглядит так, будто вы объявили войну соломе и победили с особой жестокостью.