Страница 26 из 77
— Простите. Я не должна была…
— Нет, — прервал он неожиданно мягко. — Если это поможет вам, говорите.
Она подняла на него глаза. Как легко было бы сейчас сделать шаг, коснуться его лица, провести пальцами по щеке, как когда-то — давно, в другой жизни. Как легко было бы на секунду обмануть себя. И как страшно.
Рогнеда вцепилась пальцами в край плаща.
— У моего мужа были ваши глаза, — тихо сказала она. — Ваш голос, когда вы говорите совсем ровно. Ваши руки. Даже то, как вы поворачиваете голову, когда о чём-то думаете… Всё это было у него.
Ивар будто окаменел.
Не от гнева. От растерянности.
— Госпожа… — начал он, но умолк, не найдя слов.
— Я знаю, что это звучит безумно, — продолжила она, и голос дрожал всё сильнее. — Знаю. И я не жду от вас ничего. Не прошу вас быть кем-то другим. Просто иногда мне кажется, что мир нарочно издевается надо мной. Словно показывает: смотри, вот то, что ты потеряла. Совсем близко. Но тебе это больше не принадлежит.
Последние слова вырвались почти шёпотом.
Ивар смотрел на неё долго, не мигая. В его лице не было ни насмешки, ни недоверия. Только напряжённое, почти болезненное желание понять хоть что-нибудь.
— Я не помню вас, — сказал он наконец, и эта простая честность полоснула сильнее, чем любая ложь. — Если вы надеялись…
— Нет, — быстро перебила она, хотя внутри всё уже осыпалось пеплом. — Нет. Я знаю.
Он медленно вдохнул.
— Но если моё присутствие причиняет вам такую боль, возможно, мне стоит избегать…
— Не надо! — вырвалось у неё слишком резко.
Ивар замолчал.
Рогнеда закрыла лицо рукой на секунду, стыдясь собственной вспышки.
— Простите, — сказала она глухо. — Я не это хотела сказать. Просто… я устала терять. Даже то, чего у меня никогда уже не будет.
Эта фраза, кажется, задела его сильнее всего. Он опустил взгляд, и в его чертах впервые за всё время появилось что-то не служебное, не отстранённое — живая человеческая печаль.
— Тогда я останусь, — произнёс он тихо. — На таком расстоянии, которое вы сами сочтёте правильным.
У Рогнеды снова защипало глаза.
Она не знала, смеяться ей или плакать. Наверное, и то и другое. Потому что в этих словах было слишком много бережности — и слишком мало памяти.
— Вы всегда такой? — спросила она после долгой паузы.
— Какой?
— Осторожный. Будто всё время боитесь сказать лишнее.
Ивар едва заметно усмехнулся.
— На службе это полезно.
— А вне службы?
Он посмотрел на ночное небо.
— Не знаю, госпожа. Мне кажется, я слишком давно живу так, что уже не вижу разницы.
Эта простая фраза почему-то показалась ей особенно горькой.
— Это очень одиноко, — сказала она.
— Возможно, — ответил он. — Но человек ко всему привыкает.
— Нет, — вдруг возразила Рогнеда, вытирая щёки. — Не ко всему. Некоторые вещи так и остаются раной. Просто учишься носить её молча.
На этот раз Ивар не спорил.
Они снова замолчали. Но теперь это молчание уже не было таким мучительно чужим. В нём появилась странная хрупкая связь — не между любимыми, не между старыми знакомыми, а между двумя людьми, которые по-разному знают, что такое потеря.
Где-то далеко пробили часы.
Рогнеда вздрогнула и, словно очнувшись, выпрямилась.
— Мне нужно идти, — сказала она.
Ивар сразу отступил на шаг, освобождая проход.
— Конечно.
Она сделала несколько шагов к лестнице, потом остановилась.
— Ивар.
— Да, госпожа?
Она обернулась. Лунный свет лежал у его ног, как бледная дорожка.
— Спасибо, что не стали делать вид, будто понимаете, когда это не так.
Он чуть склонил голову.
— Иногда это лучшее, что можно дать человеку.
Рогнеда смотрела на него ещё мгновение. Как хотелось ей, чтобы сейчас в его глазах что-то вспыхнуло — узнавание, память, хоть тень прежнего тепла. Но в них была только сдержанная внимательность и спокойствие воина.
Не Артём.
Просто Ивар.
И, наверное, именно это ей и нужно было наконец принять.
Она медленно кивнула, повернулась и стала спускаться по винтовой лестнице вниз. Каменные ступени расплывались перед глазами, но теперь она уже не плакала. Боль не исчезла, просто стала ровнее, тише — как если бы кто-то осторожно перевязал рану, не обещая исцеления.
А наверху, в пустой голубиной башне, Ивар ещё долго стоял у окна, глядя ей вслед и пытаясь понять, почему её слёзы почему-то отозвались в нём смутной, необъяснимой тоской, будто он тоже потерял нечто важное — только никак не может вспомнить, что именно.
* * *
Ивар ещё некоторое время стоял в голубиной башне, глядя в темноту за узким окном, где над стенами замка бледнела луна. После ухода Рогнеды в башне осталось странное, тяжёлое ощущение — не только от её слёз, но и от того, как сильно они его задели.
Он уже собирался уйти, когда вдруг почувствовал это почти кожей: за ним кто-то наблюдал.
Не звук — скорее знакомое, острое чувство чужого присутствия, которому его научили не наставники, а годы службы. Ивар резко обернулся, всматриваясь в пролёт винтовой лестницы. Там было темно. Слишком темно для пустоты.
Он шагнул к выходу, бесшумно, быстро, рука сама легла на рукоять меча. Спустился на один виток лестницы, потом ещё на один, оглядел узкий коридор под башней, ниши в стенах, проход к галерее.
Никого.
Только догорающий факел у арки и лёгкий сквозняк.
И всё же ощущение не уходило. Кто-то был здесь. Возможно, успел услышать достаточно. Возможно, увидел лишь госпожу Рогнеду, спускавшуюся по лестнице с заплаканным лицом. Во дворце и меньшего хватало, чтобы к утру родился слух.
Ивар медленно убрал руку с меча.
Это ему не нравилось.
Он не должен был оставаться с ней так долго. Не должен был позволять разговору выйти за пределы обычной вежливости. Не должен был вообще замечать в её голосе боль, а в её взгляде — ту страшную, тихую тоску, которая почему-то отзывалась в нём самом.
Но что сделано, то сделано.
Он шёл по ночному коридору, думая о Рогнеде. Ему и впрямь было её жаль. Это было неприятное, опасное чувство — не для войны, не для службы. Жалость делает руку медленнее, взгляд мягче, а решения — уязвимее. Ивар не любил в себе подобного.
Тем более теперь, когда положение госпожи и без того было тонким, как стекло.