Страница 23 из 77
— Я оставлю вас, — спокойно сказал он. — Госпожа, мы продолжим позже. Помните: дыхание и намерение.
Он собрал свои дощечки и бесшумно отошёл к стеллажам, будто растворился среди книг.
Отец подошёл ближе к столу. Его пальцы легли на край фолианта, и переплёт тихо скрипнул.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — спросил он тише, но от этого только страшнее.
— Я… хотела просто пройтись, — сказала я, и тут же почувствовала, насколько жалко это звучит на фоне его «врагов и политики». — Я устала быть… прятанной.
— Это не «прятанье», — отрезал он. — Это безопасность. Твоя жизнь — это не только твоя жизнь.
Я вздрогнула. В голове всплыл голос Ричарда: «вас не должны знать в лицо». Слова отца легли на него, как второй слой цепей.
— Вы оба говорите так, будто я вещь, — вырвалось у меня. — Будто меня можно поставить в комнату и охранять, а потом, когда понадобится, вынести, как оружие.
Отец посмотрел на меня долго, тяжело. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на боль, но он не позволил ей задержаться.
— Ты не вещь. Именно поэтому я и злюсь, — сказал он. — Потому что ты ведёшь себя так, будто тебя нельзя потерять.
Слова ударили точно в то место, которое я прятала глубже всего.
Потерять.
На секунду библиотека исчезла. Вместо неё — белый свет больничного коридора из другой жизни. Запах антисептика, металл перил под ладонью, телефон в руке, который я сжимала так сильно, что пальцы сводило судорогой. И голос — сухой, чужой, выученный:
«Мы сделали всё, что могли».
Артём.
Мой Артём лежал тогда неподвижно, и я никак не могла принять, что его улыбка — та самая, тёплая, привычная — больше не появится. Я помнила, как думала, что если просто очень сильно захотеть, если изо всех сил… он откроет глаза. Что мир обязан дать мне шанс. Но мир не дал.
Я моргнула, возвращаясь в библиотеку. Глаза защипало. Я опустила взгляд на страницы фолианта, но буквы расплывались.
— Я уже теряла, — тихо сказала я, почти себе. — Вы не понимаете… я уже знаю, как это — когда ты даже не успеваешь попрощаться.
Отец нахмурился.
— О чём ты?
Я не могла объяснить ему «прошлую жизнь» так, чтобы это прозвучало нормально. В этом мире мои слова выглядели бы бредом. Но внутри меня эта память была реальнее каменных стен.
— О человеке, которого я любила, — выдохнула я. — Он погиб. И после этого… мне сложно жить так, будто каждый шаг — под охраной, будто каждый вдох нужно согласовывать. Потому что тогда кажется, что если я буду осторожной, если всё сделаю правильно, то никто больше не умрёт. Но это ведь тоже иллюзия.
Отец медленно сел на край стола напротив, как будто неожиданно почувствовал усталость.
— Рогнеда, — сказал он уже иначе. Не мягко, но человечески. — Осторожность не даёт бессмертия. Она даёт шанс. Единственный. И я не собираюсь отнимать у тебя этот шанс из-за прогулки и сладостей.
Я сжала руки, ощущая на пальцах остаточное тепло от упражнения Алонсо.
— Я не хотела никого подставлять, — прошептала я. — И Бёварда тоже. Просто… там, в городе, я на несколько часов перестала быть фениксом. Перестала быть «силой». Я снова стала собой.
— Станешь собой полностью, когда научишься.
* * *
Вечер опустился на замок мягким покрывалом — внутри крепостных стен становилось прохладно, трава темнела от росы, и последние солнечные лучи запутывались в зубцах башен. Рогнеда шла неторопливо по внутреннему двору, где казалось, время останавливается: только звонкие шаги вперемешку с птичьей трелью подчинялись своему особому ритму.
Она набрела на старый дуб у дальней стены, чьё высохшее кронированное тело словно цеплялось за остатки величия. Серые, потрескавшиеся ветви тянулись к небу костяными пальцами. Под корнями не росла трава — там была только сухая земля и немного мха, уцелевшего после долгой жары, бурых шрамов после молний и морозов.
Рогнеда остановилась, положила ладонь на шершавую кору и отозвалась едва слышным шёпотом, будто надеялась, что дерево её услышит. Она не заметила, как к ней подошёл Алонсо — из тени, как всегда, бесшумно и спокойно.
— Немногие задерживаются здесь, — заметил маг, заглянув на неё искоса. — Говорят, дерево погибло ещё при правлении отца короля. Мы пробовали самые разные способы: воду, заклинания, свет — но дуб остался тенью самого себя.
Он помедлил, затем с интересом взглянул на Рогнеду.
— Никто из магов не смог его оживить, — добавил он тише. — Слишком много историй, слишком глубокая рана времени. Даже сила феникса... — он сделал вежливую паузу, изучая её взгляд. — Ты чувствуешь что-нибудь?
Рогнеда не сразу ответила. Нежное покалывание в груди — тепло, с которым сегодня учил обращаться Алонсо, — откликнулось, стоило ей представить, что дерево всё ещё живое. Что в нём осталась память о весне, когда дуб шумел листьями и в тени его качались дети.
— Можно попробовать, — сказала она наконец, больше себе, чем магу. — Кто решает, когда дерево окончательно умирает? Люди… или тот, кто умеет зажигать свет внутри?
— Это ваш вызов? — улыбнулся Алонсо, но в голосе скользнула искренняя поддержка.
— Да, — уверенно кивнула Рогнеда.
Они задержались у дуба ещё ненадолго: Алонсо объяснил не выпускать силу волной, а, наоборот, дать корням «почувствовать весну» изнутри, пробудить их память о жизни.
Позже, уже под чуть синеватым светом вечерних ламп, они двинулись через двор к тренировочной площадке. Оттуда доносился глухой стук мечей — короткие выкрики, звон стали о сталь, резкий, хриплый выдох после удара.
Рогнеда и Алонсо остановились у края арены. На площадке сходились два рыцаря: Бёвард, уверенный, порывистый, с привычкой яростно идти вперёд и улыбаться даже в поединке; и Ивар — новый капитан, чей профиль Рогнеда знала до мельчайшей родинки. Каждый его жест, привычка держать клинок так же, как Артём в её прошлой жизни, резали сердце острым напоминанием.
На миг она забыла о дубе, о магии, обо всём, кроме этого странного, мучительного сходства. Движения Ивара были почти зеркальными — те же, что Артём показывал ей однажды, когда учил защищаться на кухне их прежней жизни. Но Ивар сражался с холодным светом в глазах и отстранённой доблестью незнакомца.
Вперёд! Бёвард ловко парировал выпад, и Ивар сурово, почти зло ответил контратакой. Их бой стремительно становился похож не на тренировку, а на поединок: удары становились всё отчаяннее, старые шрамы на щеках и руках проступали ярче, а лица — ожесточённее.