Пышка для спецназовца

Глава 10. Гроза

Ливень не кончался.

Он шёл уже несколько часов — то стихая до мелкой мороси, то снова обрушиваясь сплошной стеной. Ветер трепал пальмовые листья на крыше, и навес скрипел, но держался. Михаил укрепил его ещё днём, добавив несколько жердей и придавив края крыши камнями.

Теперь они сидели внутри, отгороженные от мира завесой дождя. Костёр горел ровно, отбрасывая на стены из листьев тёплые оранжевые отблески. Мурзик спал, свернувшись клубком у огня. Воздух был влажным, но не холодным — дождь принёс прохладу, а не стужу.

Алиса смотрела на пламя и думала.

Она думала о том, как странно устроена жизнь. Три дня назад — или четыре? — она стояла на причале, волновалась о брони, злилась на отсутствующего капитана. Её мир состоял из расписания поставок, графика выпечки и капризов Мурзика. А теперь её мир — это кусок суши посреди океана, навес из пальмовых листьев и мужчина, который когда-то был чужим, а теперь...

А теперь она не знала, кто он.

— О чём вы думаете? — спросил Михаил.

— О том, что я перестала считать дни.

— Это плохо?

— Не знаю. Раньше я всегда считала. Круассаны, часы до закрытия, дни до зарплаты. А здесь — просто живу. Это непривычно.

— Привыкнете.

— Наверное.

Она перевела взгляд на него. Михаил сидел, обхватив колени руками, и тоже смотрел в огонь. В неверном свете костра его лицо казалось старше и мягче одновременно — морщины у глаз проступали резче, но выражение было почти умиротворённым.

— Михаил, можно вопрос?

— Да.

— Почему у вас нет семьи?

Он не дёрнулся, не помрачнел. Просто продолжал смотреть в огонь. Но Алиса заметила, как чуть напряглись плечи.

— Это длинный разговор.

— У нас много времени. Дождь не кончается.

Он помолчал. Потом заговорил — медленно, как будто подбирая слова:

— У меня была женщина. Давно. Ещё до спецназа. Мы собирались пожениться. Я даже кольцо купил.

Алиса затаила дыхание.

— А потом?

— Потом была операция. Неудачная. Я потерял друга. И понял, что в моей работе нельзя иметь семью. Нельзя, чтобы кто-то ждал тебя и боялся. Нельзя, чтобы кто-то получал звонок с новостью, которую никто не хочет получать. Я не могу так поступить с человеком.

— И вы ушли?

— Да. Сказал, что не люблю. Что передумал. Она плакала, но поверила. Или сделала вид, что поверила. Это было пятнадцать лет назад.

— И с тех пор?

— С тех пор я один. Это честно. Никто не ждёт, никто не боится. Удобно.

Алиса покачала головой.

— Это не честно. Это трусость.

Он поднял на неё взгляд. В серых глазах мелькнуло что-то — не злость, скорее, удивление. Ему давно не говорили такого в лицо.

— Я не боюсь смерти, — сказал он. — Я боюсь оставить кого-то.

— А вы не думали, что этот «кто-то» имеет право решать сам? Может быть, она была готова ждать. Может быть, она была готова бояться. Это её право, не ваше.

— Я не могу позволить другому страдать из-за меня.

— А вы не думали, что она уже страдала? Когда вы сказали, что не любите? Когда ушли?

Михаил молчал. Дождь шумел.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Может быть, вы правы. Но это ничего не меняет. Я сделал выбор.

— Выбор можно изменить.

— Не всегда.

— Всегда. Пока вы живы — всегда.

Он ничего не ответил. Но Алиса видела, что её слова попали в цель. Что-то дрогнуло в этой непроницаемой броне. Маленькая трещина. Но трещина, через которую когда-нибудь пробьётся свет.

Мурзик проснулся, зевнул и переполз к Алисе на колени. Она погладила его, чувствуя знакомое тепло и урчание.

— Знаете, — сказала она, — я тоже боялась. Не смерти, нет. Я боялась, что никому не нужна. Что мужчины смотрят на меня и видят только то, что видят. Что я слишком... большая. Слишком громкая. Слишком сложная. Я смирилась с тем, что буду одна. Что у меня есть кафе и кот, и этого достаточно.

— А теперь?

— А теперь я не знаю. Остров всё перепутал.

Михаил посмотрел на неё — долго, изучающе. В его взгляде было что-то, чего она раньше не видела. Или не позволяла себе видеть.

— Вы не сложная, — сказал он. — Вы настоящая. Это большая редкость.

Алиса почувствовала, как щёки теплеют. Хорошо, что в свете костра не видно румянца.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Правда не требует благодарности.

Они замолчали. Дождь наконец начал стихать — капли стучали реже, ветер успокаивался. Где-то далеко, над морем, сверкнула молния, и через несколько секунд донёсся глухой раскат грома.

— Гроза уходит, — сказал Михаил.

— Да. Уходит.

Она вдруг поняла, что ей жаль. Что когда дождь кончится, это странное, почти волшебное ощущение близости тоже исчезнет. Они снова будут просто людьми на острове — выживать, искать еду, ждать спасателей. А сейчас, под шум дождя, они были кем-то большим.

— Михаил.

— Да.

— Когда мы вернёмся... если мы вернёмся... вы придёте ко мне в кафе? Я обещала вам ужин. С розмарином.

Он повернулся к ней. И — впервые за всё время — улыбнулся. Не тень улыбки, не намёк, а настоящая улыбка, от которой у глаз собрались морщинки.

— Приду. Обязательно.

— Обещаете?

— Я не обещаю того, чего не могу выполнить.

Алиса кивнула. И почему-то поверила.

Ночь накрыла остров тишиной. Дождь кончился, облака разошлись, и над морем снова зажглись звёзды. Алиса лежала в навесе, прижимая к себе Мурзика, и слушала дыхание Михаила.

Она больше не считала дни. Но она точно знала, что этот день останется с ней навсегда.