Аналект

30. Тени мира, приходящие ко мне

С детства Исихос знал: подглядывать не только некрасиво, но

и грешно. Правда, почему это именно грешно (так утверждал дед), он объяснить не мог. Наверняка потому, рассуждал мальчик, что подглядывание похоже на воровство. Разве, подглядывая за кем-то тайком, ты не крадёшь его секреты? А подслушивая - не получаешь ли сведения, которые тебе не предназначены и, соответственно, не принадлежат. Возможно, это так. Но - грех?

В резервации ангелов было вообще мало занятий, а действительно полезных из них - всего ничего. Конечно, он помогал деду: выносил ведра с грязной водой, стирал бинты, убирал шатёр после операций. Но разве так можно чему-то научиться? Малкион уже стар и когда-нибудь отойдёт от дел. Ему понадобится замена, преемник. А кто, кроме Исихоса может быть лучшей кандидатурой? Однако как он может стать хорошим врачевателем, если старик не делится своими знаниями? Не учит его ничему, не передаёт опыт, а вместо этого заставляет носить туда-сюда бесконечные ведра воды и помоев.

Поэтому у Исихоса оставался один выход: подглядывать. В промежутках между другими занятиями он отодвигал край матерчатого полога шатра и смотрел как Малкион выполняет свою работу. По первости мальчика едва не рвало от увиденного. И хотя он давно привык к виду крови, окровавленных тряпок и лоскутов плоти, которые Малкион безжалостно удалял, увидеть весь процесс от начала и до конца было слишком даже для него. И всё же он заставлял себя смотреть. Не из садистского удовольствия и не из праздного любопытства, а потому, что действительно хотел перенять искусство Малкиона.

Было ещё кое-что, что дополнительно мотивировало мальчика. Кажется, старик не считал его способным на что-то большее, чем простая уборка, а поэтому даже не думал посвящать в своё ремесло.

Исихос вознамерился доказать ему обратное. Он представлял себе лицо врачевателя, когда тот наконец узнает, что все это время его подмастерье не терял времени даром, а учился. И он скажет...

«Эй, проваливай с дороги, чёртов недоумок!»

Замечтавшегося Исихоса толкнули, и он полетел в грязь. Пустые ведра (к счастью, пустые!), шлёпнулись в жидкую кашу, в которую давно превратилась земля вокруг. Впрочем, вёдрам от этого хуже не стало. Они и так были грязными, щербатыми и дурно пахнущими (этот запах не уходил никогда, невзирая на все старания).

Толкнувший его ангел был крылатым. Исихос угодил лицо прямо в грязь, некоторое время после этого слепо моргал и пытался стереть слизкую жижу с глаз, поэтому он видел лишь спину быстро удаляющегося «летуна». Голос он тоже не узнал.

Ну и ладно! Все равно он не мог ничего поделать. Призвать обидчика к ответу и отомстить? Хмм… Воззвать к его совести и требовать извинений? Ещё менее вероятно. Бежать и жаловаться Малкиону? Наихудший вариант.

Вероятность того, что старик бросит своих пациентов и отправится выяснять, кто извалял его внука в грязи, равнялась нулю. Так что единственное, что оставалось мальчику - это подняться, отряхнуться, взять ведра в руки и сцепив в кулак всю волю, отправиться назад к шатру.

...где должны были дожидаться оба гостя.

***

Сколько бы Исихос ни пытался, он не мог вспомнить, когда в резервацию в последний раз являлся кто-либо посторонний. Как и того, покидал ли её хоть один из обитателей. И вдруг появляются эти вдвое. Исихос видел, как они входят в пределы видимости, неуклюже хлюпая по грязи и озираясь в тумане, словно каждую минуту ждут нападения. Даже на его неопытный взгляд, новоприбывшие были беглецами, только вот от чего они скрывались? По мнению Малкиона, люди снаружи резервации всегда бежали от чего-то: от собственных правительств, от законов, от бедности, от старости… От себя самих, наконец.

Обычно его не посещали подобные мысли. Хотя он был склонен замечать всё вокруг (полезное качество для врачевателя, считал он), обдумывать увиденное в его привычку не входило. Именно поэтому, когда двое незнакомцев ворвались в палатку к Малкиону, его удивил не сам этот факт, а то обстоятельство, что к врачевателю ангелов обратились люди.

И даже теперь Исихос продолжал заниматься обыденной работой - ведра-то никто за него не вынесет!

Он миновал странную парочку по пути из шатра, а вернувшись, не застал их снаружи. Значит, они были внутри. Как странно, думал мальчик-ангел, эти двое не подходили друг другу как... В общем, не подходили совсем.

Он не мог сказать, какие законы действовали в резервации - может здесь была плохая земля или может постоянный туман нёс с собой какие-то испарения, однако то и дело среди двух-трех новорождённых ангелов появлялся один с отклонениями. Чаше всего это были физические дефекты вроде скошенных пропорций лица, необычно вытянутых или, наоборот, странно укороченных конечностей, иногда эти изменения сопровождались задержкой в умственном развитии.

Среди таких детей был Манас. Будучи в возрасте Исихоса, он так и не научился разговаривать, не мог самостоятельно пользоваться ложкой и только мычал себе под нос, выдувая при этом пузыри. Он был ребёнком в теле взрослого. И как у всякого ребёнка, при себе у него постоянно имелись игрушки. Это были вырезанные из дерева геометрические фигуры, которые Манас то и дело пытался сложить в неподходящем порядке: квадратное - в круглое отверстие и наоборот, слишком толстое - к тонкому, и так далее. В резервации даже говорили «строишь как Манас» или «делаешь (что-то) как Манас». Это означало, что работа выполняется из рук вон плохо.

Так вот: эти двое не подходили друг другу точно так же, как фигурки Манаса не сочетались одна с одной.

Во-первых, разница в возрасте. Хотя для ангела все люди были на одно лицо, у самих ангелов возраст не так сильно отражался на внешности, ведь жили они на порядок дольше людей. Поэтому разница «старый - молодой» сразу бросилась в глаза. Во-вторых, это была внешность. С детства привыкший к тяжёлому труду мальчик мог отличить того, кому приходилось тяжело работать и терпеть лишения от того, кто получал о жизни всё готовое. И вот что он уразумел, глядя на этих двоих: молодому не приходилось особенно трудиться, в то время как обросший бородой старик, очевидно, был не просто гостем на улицах и в бедняцких кварталах - почти как сам Исихос и его дед, вынужденные жить в резервации.

И наконец, третье: мальчик, привыкший видеть безумных и полубезумных ангелов, приходящих к его деду за помощью, научился чувствовать зерно безумия на расстоянии - как дурной запах или едва уловимое, почти невидимое глазу изменение формы.