Аналект

Встать получилось с огромным трудом. Голова кружилась, ноги подкашивались, отказываясь слушаться. Кое‑как опершись на стол, он с усилием поднялся. Гомункулы по‑прежнему не шевелились и не подавали ни малейших признаков того, что замечают присутствие Баха.

От них доносился тихий булькающий звук - словно в желудке бурлила переваривающаяся пища… Так, будто эти двое действительно пожирали друг друга, медленно и неотвратимо.

Бах бросил взгляд в зеркало. Его собственное лицо было белым как мел, под глазами обозначились тёмные круги.

Как можно постареть буквально за день?

Однако куда больше его занимал другой вопрос: кто наблюдает из-за другой стороны зеркала? Старшина капторов? Или может быть, сами костоправы?

В любом случае, он не собирался оставаться здесь и дожидаться, пока парочка гомункулов придёт в себя.

Он осторожно миновал соединившуюся парочку. Когда он проходил мимо, кто-то из парочки шумно испустил газы.

Бах поморщился. Он по-прежнему старался не шуметь. Осторожно миновав гомункулов, он направился к двери.

В тот момент, когда он уже тянулся к ручке, у него из-за спины раздался сосущий звук, с которым обычно остатки жидкости высасывают из стакана, и лже-Бах одним махом втянул в свой растянутый рот половину лица лже-Давлины.

Настоящий Бах открыл дверь.

***

Покинув допросную, Бах оказался в белоснежно-белом коридоре. Да, он уже видел подобное, и понимал, по какой причине их сделали именно такими. А причина была проста - костоправы и их помощники и так прекрасно ориентировались в лабиринте Курсора. Для всех остальных он должен был оставаться загадкой. Лишённые индивидуальности коридоры, светлые комнаты без мебели, высокие потолки. Неизвестно, был ли Курсор задуман таким своими создателями-кураторами сотни лет назад, но он выглядел совсем не так, как некогда воображал Бах.

Дверь соседнего помещения, отделённого от допросной зеркалом, была приоткрыта. Заглянув внутрь, Бах наткнулся на точную копию предыдущей комнаты - стол и два стула находились на тех же местах. Разница была в том, что одна из стен здесь была не зеркальной, а полностью прозрачной.

Бах бросил беглый взгляд на сцепившихся гомункулов. За те несколько мгновений, которые прошли после того, как он покинул допросную, процесс слияния заметно ускорился. Лже-Бах поглотил половину головы Давлины, которая вытянулась словно кабачок. Нижняя часть тела обоих гомункулов также срослась, превратившись в нечто, напоминающее тело четвероногого животного.

Подавив приступ тошноты, Бах отвернулся и направился дальше по коридору. Здесь его настигло головокружение, которое, к счастью, длилось недолго - просто небольшой приступ слабости. И все же он потратил несколько драгоценных минут, чтобы отдышаться.

Насколько большой была та банка? Сколько крови у него взяли? И главное - зачем?

Гомункул что-то говорил о кураторах, но Бах не мог вспомнить, что именно. Кажется, о каком-то «старом способе». Но что это за способ и что собирался сделать, Энлиль не помнил. Помнил лишь то, как постепенно наполнялась банка. Черная жидкость - его кровь.

Внимание Баха внезапно привлёк раздавшийся позади скрип. Он обернулся и обомлел.

Два сросшихся человекоподобных гомункула выбирались из допросной, и зрелище это было настолько омерзительным, что Бах на мгновение забыл, как дышать.

Существо передвигалось на четырёх ногах - неестественно вывернутых, с коленями, смотрящими в разные стороны, словно у паука. Ноги эти были сложены из того же пластилинового вещества, что и тела двойников, и оставляли на белоснежном полу влажные, липкие следы.

На спине чудовища росли руки. Шесть, а может, восемь - Бах сбился со счета. Они были беспорядочно разбросаны по позвоночнику, некоторые сжимались в кулаки, другие растопыривали пальцы в разные стороны, словно искали опору. Руки судорожно подёргивались, мелко дрожали, время от времени хватаясь за воздух. Между лопаток торчала чья-то кисть, неестественно вывернутая в запястье, с пальцами, сложенными в молитвенном жесте - в этом жесте было что-то настолько кощунственное, что Баха едва не вырвало.

Головы существа свешивались по краям туловища как чудовищное вымя - безобразные, асимметричные, кое-как прилепленные друг к другу. Бах насчитал три головы, но не был уверен: возможно, четвертая пряталась в складках плоти, сросшаяся с боком или вдавленная внутрь грудной клетки.

Лицо, которое когда-то было его собственным, теперь превратилось в расплющенную маску с одним заплывшим глазом и растянутым до самого уха ртом. Голова Давлины смотрела в противоположную сторону, её черты застыли в вечном крике. Третья голова, крошечная и недоразвитая, росла прямо из подмышки, её веки были наглухо запаяны, а рот беззвучно открывался и закрывался, словно у выброшенной на берег рыбы.

Существо двигалось медленно, но неуклонно. Каждый шаг давался ему с трудом: ноги подкашивались, руки на спине судорожно хватали воздух, несколько раз оно едва не заваливалось на бок, но каждый раз удерживало равновесие. Из глубины его тела доносилось влажное, чавкающее бульканье - тот самый звук перевариваемой пищи, который Бах слышал минуту назад. Но теперь он стал громче, настойчивее. Из сросшихся грудных клеток вырывался низкий, гортанный стон, похожий на вой и одновременно на детский плач.

Бах попятился, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Голова снова закружилась, перед глазами поплыли белые пятна. Он схватился за стену, чтобы не упасть, и в этот момент существо повернуло к нему свои лица.

Глаза его собственной копии открылись. В них не было ни боли, ни осознания - только слепая, животная жажда. Рот дёрнулся, сложившись в подобие улыбки, и из горла вырвался хриплый не то крик, не то стон.

Бах оттолкнулся от стены и побежал.

Он влетел в первую попавшуюся дверь, захлопнул её за собой и прижался спиной к холодной поверхности. Комната. Белая. Пустая. Но самое главное: здесь не было другой двери.

Он ошибся. Дверь была. Но не напротив, а сбоку, почти незаметная, сливающаяся со стеной. Он метнулся к ней, толкнул и вывалился в новый коридор, почти такой же, как предыдущий, но с одним отличием: здесь вдоль стен стояли стулья. Десятки стульев. Они тянулись в обе стороны ровными рядами. Все одинаковые, белые, из того же костистого материала.

Бах остановился, пытаясь отдышаться. Прислушался. Где-то далеко, за стеной или за несколькими стенами, раздавался тот самый звук - чавкающий, перекатывающийся. Существо не отставало.