Аналект

Бах рванул между рядами стульев, сбивая их в стороны, и они с грохотом разлетались по белому полу. Он буквально врезался в дверь всем телом не столько открывая её собой, сколько просто вырывая из стены.

Это произошло за секунду до того, как за его спиной раздался влажный, тяжёлый удар - существо настигло его, но дверь захлопнулась, приняв удар на себя. Бах замер, прижавшись спиной к стене, и стараясь перевести дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели огнём, перед глазами снова поплыли белые пятна.

Он стоял в новой комнате. Тоже белой, но не пустой. Здесь было зеркало. Огромное, во всю стену, и оно смотрело на него пустым серебристым блеском.

Из этого зеркала на него смотрело его собственное отражение: белое, измождённое лицо, чёрные провалы под глазами, дрожащие руки.

Дверь за его спиной содрогнулась.

Не от удара, а от того, что в неё что-то упёрлось с той стороны. Что-то тяжёлое, огромное, что продавливало дверь внутрь, заставляя белую поверхность выгибаться дугой. Петли жалобно скрипнули.

Бах отступил на шаг, вжимаясь в холодное стекло зеркала, и в этот момент дверь не выдержала. Она вылетела из проёма с оглушительным треском, и в комнату хлынуло существо.

Только сейчас Бах понял, насколько огромным оно стало.

В тесном пространстве коридоров невозможно было соотнести размеры. Здесь, в относительно просторной комнате, монстр развернулся во всей своей чудовищной полноте.

Это была гора мяса. Руки хватали воздух, царапали края проёма, оставляя на них глубокие борозды. Головы тянулись вперёд, и Бах видел свои собственные черты, искажённые бессильной яростью, видел рот, который открывался и закрывался, выплёвывая сгустки тёмной слюны. Спутанные в колтуны волосы свисали в проём, и среди них мелькали уши, глаза, носы - части тел, которые не должны были быть там, где они оказались.

Существо не могло пройти в дверной проём - оно продавило его, втиснулось с хрустом выворачивая и так изогнутые суставы, и теперь, оказавшись внутри, занимало едва ли не половину комнаты. Четыре ноги, сросшиеся у основания в единый массив, расползлись по полу, перекрывая выход. Спина, покрытая десятками рук, вздымалась и опадала, и пальцы этих рук непрерывно шевелились, скребли воздух, царапали стены. Между лопаток, в самой гуще конечностей, торчала чья-то голова - маленькая, недоразвитая, с запаянными веками, и она беззвучно открывала и закрывала рот, словно молила о чём-то.

Головы-вымя качались снизу, свешиваясь по краям туловища, и теперь Бах мог разглядеть их все. Их стало четыре. Или пять. Они срастались друг с другом, перетекали одна в другую, и невозможно было понять, где заканчивается лицо лже-Баха и начинается искажённая маска лже-Давлины. Их волосы спутались в единый колтун, свисающий до самого пола, и среди этих спутанных прядей виднелись уши - не два и не четыре, а десятки, маленькие и большие, расположенные там, где ушам быть не положено.

Всей своей массой оно развернулось медленно, тяжело, и пол под ним заскрипел, не выдерживая чудовищного веса. Руки на спине взметнулись, хватаясь за воздух, пальцы щёлкали, словно пытались схватить Баха даже на расстоянии. Из глубины грудной клетки вырвался низкий, протяжный стон - не голос, не вой, а скорее вибрация, которая сотрясала комнату, заставляя зеркало мелко дребезжать.

- ООООООхххх, - выдохнуло существо, и все его рты, сколько их ни было, открылись одновременно.

Бах метнулся в сторону, скользнув вдоль зеркала, и чуть не упал, поскользнувшись на чём-то влажном. Одна из рук монстра, та, что росла из спины почти у самого плеча, резко выбросилась вперёд и вцепилась в его рукав. Ткань затрещала, и Бах, дёрнувшись изо всех сил, услышал, как она рвётся. Он выскользнул из куртки, оставив её в ладони чудовища, и откатился к углу комнаты.

Существо медленно поднесло куртку к одной из голов. Лицо лже-Баха, расплющенное, асимметричное, с заплывшим глазом, втянуло воздух, принюхиваясь. Потом разжало пальцы, и куртка упала на пол, впитывая влагу с липкого тела монстра.

Существо двинулось к нему.

Оно переваливалось с бока на бок, и пол под ним вздрагивал от каждого шага. Руки на спине тянулись к Баху, пальцы щёлкали в нескольких сантиметрах от его лица. Головы-вымя качались, и из открытых ртов капала тёмная тягучая слюна.

Бах прижался спиной к углу, чувствуя, как холод стены пробирается сквозь ткань одежды. У него не было сил бежать дальше. Не было сил даже стоять.

Он закрыл глаза.

И в этот момент зеркало позади него треснуло.

Тончайшая сеть трещин разбежалась от края до края, превратив его отражение в калейдоскоп осколков, в каждом из которых застыла искажённая часть его лица.

И только сейчас Бах понял, что произошло.

Существо, втискиваясь в дверной проём, продавило не только дверь. Его чудовищная масса, его невозможные объёмы, протискиваясь сквозь узкое пространство, сдвинули стены. Совсем чуть-чуть, на толщину волоса. Но этого оказалось достаточно, чтобы лопнуло напряжение в стекле - хрупкая конструкция, встроенная в несущую стену, не выдержала даже такого ничтожного смещения.

Зеркало заскрипело. Трещины множились, разбегались во все стороны, и теперь сквозь них Бах видел не своё отражение, а то, что находилось за стеклом. Тёмное пространство. Может быть, ещё одна комната. Может быть, проход. А может быть, просто пустота, в которую можно упасть и исчезнуть.

Почуяв неладное, чудовищный гомункул рванулся вперёд. Руки на его спине взметнулись, пальцы царапали воздух, и одна из голов - та, что когда-то была Давлиной, - раскрыла рот в беззвучном крике. Оно чувствовало, что добыча ускользает. Оно не могло этого допустить.

Зеркало рассыпалось.

Не взорвалось - просто рассыпалось, как песочный замок, в который ударила волна. Сотни, тысячи осколков посыпались вниз, и за ними открылась темнота. Бах прыгнул в неё, и оказался по ту сторону стены.

Существо взревело.

Это был не тот тихий, булькающий звук, который Бах слышал раньше. Это был настоящий рёв - низкий, вибрирующий.

Темнота за зеркалом была не бесконечной. Бах преодолевал один коридор за другим, пока залитые белым светом коридоры внезапно не кончились, и он оказался вдруг у подножия лестницы. Она уходила куда-то вверх. Вниз спуска не было.