Страница 62 из 94
Потом она долго молчала и сказала совсем другим голосом:
— Ты понимаешь, что я теперь с этим делаю?
Я понимал, и понимал давно, только до этой минуты у меня не было человека, с которым это надо было проговорить: если она пойдёт с этим листом куда следует, то по её девяти пунктам выйдет, что в форме командира Красной армии ходит человек под чужой фамилией, — и разбираться после этого будут не со мной одним и не про меня одного.
— Понимаю. И что тебе за это молчание будет — тоже.
— Вот и я понимаю. С осени.
Она встала, открыла заслонку и сунула лист в печку углом.
Занялся он не сразу, потому что бумага была плотная и лежала свёрнутой, и она держала лист щипцами, пока огонь не подобрался к железу, и всё это время смотрела мимо печки, в угол.
— Это не ради тебя, — сказала она, закрывая заслонку. — Это ради матери твоей и ради моей. Их бы спрашивали первыми.
Она встала, задула лампу и вышла, и я вышел за ней. Мороз к ночи забрал.
Она сняла варежку и достала из-под платка кольцо на суровой нитке.
Бабушкино. Стёртое изнутри.
— Я написала: приезжай и возьми из рук, — сказала она. — Бери.
Я не взял.
Она стояла и держала.
— Бери, — сказала она ещё раз. — Иначе я его в реку кину, и это будет глупо.
Я взял. Оно было тёплое.
Она подышала на пальцы и сунула руку под мышку.
— Писать можешь. Только без «невесты». И не про то, какой ты плохой. Про дело.
Я спросил, что считать делом.
— Что делаешь, что не вышло. Чего нельзя — не пиши, я по тому, чего нет, пойму. Мне это нужнее, чем тебе.
Она застегнула ворот.
— Того Андрея я любила. Тебя не знаю. И не до того мне сейчас — а не то чтобы ты чужой.
Она пошла к воротам и обернулась один раз, уже от них, и стояла там, пока я не двинулся, — не для того, чтобы что-нибудь ещё сказать, а чтобы я ушёл первым.
— Подвода в четыре. Провожать не приду.
Утром я вышел затемно. Подводы у Волковых уже не было.
Мария Фёдоровна дала мне варежки и носки — связанные из распущенного отцовского свитера, она сказала это сама, прежде чем я спросил, — и полкаравая в тряпице, и до околицы шла рядом молча.
У околицы она остановилась и посмотрела на меня снизу.
— Пиши, — сказала она. — Хоть как.
Я пошёл. На бугре обернулся.
Считать было нечего: темно.