Чертеж и порох

Этим доводом мне в своё время вернули одиннадцать листов из сорока одного. Про своих я знал мало и знал с опозданием, потому что писем шло меньше, чем раньше, а те, что шли, шли теперь дольше: часть переехала дважды, и почта догоняла её через третьи руки.

Гришин был жив и командовал тем же полком. Ерохин водил эскадрилью. Лунин остался при полку и, по слухам, отказался от перевода.

Про Гуськова мне написали, что летает.

Карандаш его лежал в ящике того чужого стола, куда мне позволяли класть своё.

Я писал этим карандашом каждый день. К декабрю он стал вдвое короче.

Отдать его теперь было бы поздно и глупо. Купить взамен новый я так ни разу и не собрался, хотя карандашей в управлении было довольно.

Про самого Ланге в сорок третьем я не узнал ничего: ни где он, ни жив ли, ни спрашивал ли о нём кто-нибудь ещё. Блокнот, который мне показали в июле, ушёл своей дорогой — в ту пачку трофейных бумаг, откуда его достанут и переведут осенью сорок пятого. Прочту я его тогда весь, от первой страницы, и пойму, чего он мне не сказал в сорок втором.

Никитина я так и не нашёл ни в одном списке.

Искал я его дважды. Оба раза искал не там: списков, по которым ищут, мне не показывали и показать не могли.

Про Горелова в тот день я не думал ни разу и заметил это только вечером, когда закрывал чернила, — и сидел потом ещё минут десять, не зажигая лампы, потому что заметить такое и тут же начать про это думать было бы нечестно вдвойне. Он стоял первым в приложении, и это было единственное место, где он теперь стоял, и переставить его туда стоило мне двух лет, а ему всего.

Двадцать второго же, к вечеру, инспектор заехал в управление и сказал, чтобы я собирался: смотреть будем завтра, на площадке у соседей.

Приехали затемно.

Стояли у края и ждали, пока рассветёт.

Полосу с вечера подмели и чем-то присыпали. Чем — я в темноте не разобрал.

Пахло выхлопом и мокрой соломой.

Стояли и грели руки о кружки, и разговаривать было не о чем.

Инспектор ходил взад-вперёд и разминал ногу.

Группа была чужая. Шестёрка. Ни одного знакомого лица.

Задачу им ставил их же командир. Ставил коротко.

Я стоял в пятнадцати шагах и слышал через слово.

Ближе подходить не стал.

Потом ведущий сказал два слова про верхнюю пару и назвал условие: пока не увидит нижняя.

Он не сослался ни на бумагу, ни на кого.

Сказал он это так, как говорят своё.

Может, он и не знал, что это чьё-то. Может, знал и не счёл нужным.

Никто в шестёрке не переспросил.

Они запустили и ушли.

Я смотрел, как они уходят, и записывать мне было нечего. Впервые за два года.

Работало это уже без меня. И не по моему тексту — по чужому, переписанному под чужую балку и чужую тень.

Через год этот ведущий, если будет жив, перепишет его ещё раз.

А в бумаге, которую повезут дальше, останется не строка, а условие: делай так, чтобы тебя видели снизу, а как — смотри по месту.

Инспектор дождался, пока звук уйдёт совсем.

Потом повернулся и позвал меня к машине.

— Андрей.

Я обернулся раньше, чем понял, на что обернулся.

Два года я откликался на это имя с задержкой в четверть секунды.

Задержка кончилась где-то между июлем и декабрём, и когда именно, я не помню.

Помню только, что перестал проверять.

Он открыл дверцу и постоял, держась за неё.

— В январе поедем дальше, — сказал он. — Тут мы смотрели, как оно держится, когда стоят и переезжают. Теперь надо посмотреть, как держится, когда идут вперёд.

Я сказал, что это разные вещи.

— Совсем разные, — согласился он. — Потому и поедем.

Я спросил, куда.

— Далеко, — сказал он. — И это единственное, что я про это знаю.

Я сел в кузов и всю дорогу думал не про январь.

Думал про то, что госпитальные списки идут по своей линии, а у человека с приказом в кармане иногда спрашивают, зачем ему.

И что до января надо придумать, что на это отвечать.

Эта книга завершена. В серии Высота памяти есть еще книги.