Чертеж и порох

Глава 21 «Форсированный»

Сорок один лист я сдал двенадцатого февраля, в третьем часу, под расписку, и расписку мне отдали через сутки, когда пересчитали.

Пересчитывал начальник бюро Свиридов — грузный, в нарукавниках, с двумя карандашами за ухом. Читал он выборочно и на двух листах из трёх останавливался и переписывал что-то себе.

Я следил, что он выписывает, и к середине понял: он не брал ни одного вывода, брал только то, где стояли дата, высота, режим и фамилия. Одиннадцать листов он отложил вбок, не переписав ни строки, и, дочитав, придвинул их ко мне обратно.

— Вот это заберите.

— Почему?

— Потому что это мнение. Мнение мне писать некуда.

Он сказал это без раздражения, и от этого было хуже. Я вёз эти одиннадцать листов через полстраны, а он их вернул за сорок минут.

Руднев вышел ко мне только на третьи сутки, и не за листами. За мной.

— В феврале вы обратно не уедете. Просили продлить. Продлили.

— Кто просил?

— Я просил. Свиридов был против.

Продление пришло бумагой через неделю, и стояло в ней «до особого распоряжения».

Свиридов своего мнения не переменил и провёл его тем единственным способом, каким такие вещи и проводят: три недели мне никто ничего не показывал, а сидел я за столом в его бюро и читал чужие сводки по рекламациям.

Половину того, что там стояло, я знал в лицо. Другую половину не понимал вовсе.

В сводке за ноябрь нашлась моя строка. Про створки капота, про то, как они расходятся на затянувшемся режиме.

Без фамилии и без части. Просто третья в списке из девяти.

Так смотришь на свою шинель, надетую чужим человеком.

Работа эта была не моя и делалась не для меня, и первые дни я честно не понимал, зачем меня к ней посадили.

Сводки шли из частей и были похожи одна на другую до неразличимости: «отказ в полёте», «не выдержал режим», «требуется замена». Ни числа, ни высоты, ни того, что человек делал руками.

На четвёртый день я стал считать, сколько из них можно проверить, и насчитал одну из одиннадцати.

На шестой пошёл к Свиридову и сказал про это число.

Он выслушал, не отрываясь от чертежа, и ответил не сразу.

— И что вы предлагаете?

— Форму. Пять граф. Заполняется в полку, за две минуты.

— У них нет двух минут.

— Тогда четыре графы.

Свиридов положил карандаш и впервые за шесть дней на меня посмотрел.

— У них и одной нет, товарищ старший лейтенант. У них есть человек, который пишет эту бумагу ночью, после того как отработал день, и пишет он её так, чтобы завтра не спросили. Вы ему хоть одну графу дайте, он в неё впишет «отказ в полёте».

Он оказался прав дважды: и тогда, и через год, когда мою форму заполнили в первый раз и заполнили именно так.

Погоны я получил там же, в конце февраля, вместе со всеми командированными, и первым, кто назвал меня старшим лейтенантом по погонам, был кладовщик, который их выдавал и на меня не смотрел.

Погоны выдавали в кладовой, в очереди, по списку, и очередь стояла человек в сорок.

Стояли в ней все, кто оказался в тот день на заводе в форме: командированные, военпред с двумя помощниками, двое из приёмки и человек шесть, которых я не знал вовсе.

Разговаривали в очереди про одно: как теперь называть друг друга.

Молодой лейтенант из приёмки объяснял всем подряд, что «господин» — это неправда и выдумка, а будет как было, только знаки другие. Ему верили и переспрашивали.

Кладовщик выдавал молча и не смотрел в лицо ни разу: он смотрел на плечи и клал на прилавок то, что положено.

Я сказал ему «спасибо». Он ответил «следующий».

Кубари я в тот же вечер спорол и завернул в бумагу. Два своих и третий — бакулинский, тот, что Бакулин отдал мне в феврале, сказав, что у него всё равно лежит без дела.

Выбросить их было нельзя, а зачем оставлять — я объяснить не мог.

Завод я в тот месяц видел иначе, чем год назад: тогда меня водили, теперь у меня был пропуск в три цеха из одиннадцати, и в этих трёх меня перестали замечать.

Люди в цехах были те же и не те же. В феврале я насчитал в третьем пролёте девять человек, которым на вид было меньше шестнадцати. В марте — двенадцать.

Пятого марта Руднев привёл меня в цех и показал машину.

Ла-5Ф. Не серийная — заводская доводочная машина: на ней свели узлы, уже проверенные по отдельности. До приёмки ей было ещё рано.

Он показывал по узлам, и каждый узел начинал одинаково: где проверено, кем и когда.

Мотор. По заводскому акту он держал взлётный режим без счёта. Руднев сказал, где лежит акт.

— Значит, минуты отменили?

— Для мотора. Для вас — нет. Летаете по действующей инструкции.

— Пять?

— Пять. Снимут приказом — перестанете считать.

Дальше был фонарь. Другой формы, с бронестеклом спереди и сзади, и сдвижная часть сбрасывается.

Дальше — спуск. Не гашетка. Кнопка.

Он назвал её и пошёл дальше, и объяснять не стал.

Последними он показал два воздухозаборника перед козырьком.

Маленькие. Смотреть не на что.

— Холодный воздух в кабину.

И пошёл дальше.

Я остался стоять.

В сорок втором из нашей временной группы ушло шесть бумаг про жар в кабине, в три адреса. Три написал я; ещё три — другие звенья.

Ответа не пришло ни на одну бумагу.

Дырки сделал кто-то, кто читал не нас.

Руднев обернулся от следующей машины.

— Что стоите?

— Смотрю.

— На это не смотрят, — сказал он. — Это работает или не работает.

Допуск дали двадцатого марта, и дали под машину: приказом по заводу, с согласия военпреда, и числилась она за военпредом, а не за мной. Смотрел меня заводской лётчик Кобзев — немолодой, сухой, с обожжённой шеей.

На земле он сказал о двух вещах, и обе были про меня. Первое: машину не жалеть. Второе: он мне не инструктор, а контролёр; если я испорчу — он запишет.

Вывозить меня было не на чем: машина одноместная. Двадцатого я пошёл один, Кобзев смотрел с земли. Ветер был боковой, справа, метров семь.

На разбеге её потащило вправо сильнее, чем прежнюю. Я поймал ногой поздно, и полосу мы использовали всю.

Легче. Это чувствуется ногой на педали. Цифрами такого не поймать.

Мотор на взлётном ревёт так же. Я досчитал до пяти, убрал режим и дальше набирал уже на номинальном. Мотор мог держать, инструкция не разрешала, и между этими двумя вещами сидел я.

На вертикали машина пошла туда, куда прежняя не шла.

И тут же я заметил, что мне не жарко.

Не прохладно — просто не жарко. Тянуло в лицо снизу и слева.