Страница 52 из 66
Глава 18. Холера. Начало.
Сойдя на павловский берег, Митька первым делом направился к базарной площади: махорки купить да нутро промочить. К полудню солнце припекло немилосердно, и бурлака скрутило. В животе глухо заурчало, к горлу подкатила дурнота. Кожа его покрылась испариной, а руки затряслись от слабости.
Качаясь, Митька доковылял до главного городского колодца — огромного дубового сруба со становым чугунным насосом, стоявшего в самом центре базара. Вокруг толпились бабы с ведрами, а извозчики поили лошадей из длинных корыт.
Митька ухватился за тяжелый, засаленный сотнями рук железный рычаг насоса. Нажал раз, другой. Вода с шумом хлынула в подставленную ладонь. Бурлак пил жадно, взахлеб, расплескивая холодные капли по лицу. Чувствуя, что низ живота сводит всё сильнее, он судорожно, наскоро обтер грязные, испачканные собственными нечистотами пальцы о мокрое дерево сруба, сплюнул под ноги и, шатаясь, побрел в сторону кабаков.
Он ушел, а невидимый яд остался.
Через щели в рассохшихся бревнах сруба вода, которой обмывался Митька, вместе с миллиардами живых вибрионов начала сочиться обратно в колодезную шахту. Жара превратила скудную грунтовую воду Павловска в идеальный термостат. Бактерии нашли здесь тепло, покой и сырость. Они размножались с чудовищной скоростью, превращая чистую подземную жилу в смертоносный бульон.
Спустя час к колодцу подошла Марья — кухарка местного предводителя дворянства. Она весело переговаривалась с соседками, пока качала воду в свои пузатые медные ведра. Вечером из этой воды она сварит холодный огуречный квас для господского стола. После неё воду брали водовозы, развозившие «чистую базарную» по домам купцов и чиновников.
В ту же ночь, не дотерпев до кабака, Митька спустился к реке чуть выше по течению. Скрывшись в прибрежных ивах, прямо над местом, где из реки уходили вглубь деревянные трубы городского водозабора, он облегчил урчащий желудок. Мутная зеленоватая струя скользнула в сонную воду Павловки, подхваченная ленивым течением. Река безмолвно приняла нечистоты и потащила их прямо в зев насосной станции, которая снабжала водой беднейшие окраины и рабочие слободки.
Катастрофа замкнулась с двух сторон. Сверху, через реку, холера шла в лачуги бедняков. Снизу, через грунтовые воды базарного колодца, она просачивалась в богатые каменные дома.
Город засыпал в душных июльских сумерках, еще не зная, что в сотнях кувшинов, самоваров, кадок и бочек уже созрела «собачья смерть». До первых трупов оставалось меньше суток.
В те времена холеру называли «собачьей смертью» из-за характерных судорог, синюшности кожи и стремительного обезвоживания, превращавшего здорового человека в живой труп за считаные часы.
В седьмом часу утра воздух в приемном покое амбулатории Зубова еще хранил ночную прохладу, смешанную с густым запахом дегтярного мыла и сушеной ромашки. Дуняша, аккуратно завязав на затылке белоснежную косынку, раскладывала на столе чистые бланки и натачивала карандаш. За окном, в саду, лениво переругивались сороки.
Первым в двери протиснулся Прохор, плотник из Заречной слободки — крепкий, всегда румяный мужик. Но силой, с какой он обычно таскал бревна, сейчас не пахло. Прохор держался за живот, шел боком, а его всегда белые зубы испуганно стучали.
— Дуняша, голубушка… — прохрипел он, оседая на деревянную лавку. — Пособи. Нутро наизнанку вычистило. С полуночи отхожее место не покидаю. Вода одна льется, да чистая такая, ровно отвар рисовый. Думал, капустой квашеной отравился, ан нет — тошнота навалилась, дышать тошно.
— Проходи к кушетке, Прохор, спину держи ровнее, — Дуняша нахмурилась. Она приложила ладонь к его лбу — кожа была прохладной и какой-то липкой. — Воду у насоса базарного вчера пил?
— Пил, матушка. Жара ведь…
Не успела она дописать фамилию плотника, как колокольчик на входе бешено затрезвонил. В приемную ввалилась баба, таща за руку бледного, как мел, мальчишку лет семи. Мальчик не плакал — он лишь тихо всхлипывал, вяло перебирая ногами.
— Сестра! Глянь на Гришутку! — запричитала баба. — К утру с лица спал, глаза ввалились, синий весь сделался! Рвет его, болезного, фонтаном, а попить дашь — обратно всё идет!
Дуняша быстро подошла к ребенку. Она взяла его за руку и похолодела: кожа на запястье мальчугана не расправилась сразу, а осталась стоять складкой, словно старая сухая кожа на перчатке.
«Рука прачки… Крайнее обезвоживание», — мгновенно всплыла в голове лекция доктора Зубова.
— Дуняша! Выйди на крыльцо! — донесся с улицы испуганный крик одного из бандитов охранников.
Бросив карандаш, Дуняша выбежала на улицу. У больничных ворот стояли три подводы. На них лежали люди. Кто-то стонал, держась за сведенные судорогой икры, кто-то лежал молча, безучастно глядя в синее июльское небо заострившимися, глубоко запавшими глазами. Все они были из разных концов города, но у всех губы отливали мертвенной синевой.
— Я за за Иваном Петровичем! — крикнула Дуняша, чувствуя, как внутри всё сжимается от страшной догадки. — В город пришла «собачья смерть». Она стала вспоминать, что ей говорил ее начальник об этой болезни.
Патогенез холеры в конце девятнадцатого века переживал революционный переход от увядающих миазматических теорий к триумфу зарождающейся бактериологии. Ключевыми вехами этого перелома стали открытие возбудителя — холерного вибриона — итальянским анатомом Филиппо Пачини в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году и его окончательное переоткрытие и описание немецким микробиологом Робертом Кохом в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году, а также эпидемиологические прозрения английского врача Джона Сноу о водном пути передачи инфекции.
А в этой реальности боролись представления магов о холере и практической плебейской медицины.
Прогрессивные клиницисты уже отходили от веры в «миазмы», отраву в дурном воздухе болот и гниющих нечистот за которую упорно держались медицинские маги, признавая заразность «водяного яда». Консервативные преподаватели Магической медицинской академии продолжали упорствовать, объясняя опустошительные приступы дисбалансом «соков тела» или атмосферными аномалиями.
Но главным ужасом было стремительность течения патологического процесса. Здоровый человек мог сгореть, превратившись в синюшную «мумию» менее чем за сутки.