Страница 17 из 66
— Ну-ка, Генрих Карлович, дайте мне кусок плотной кожи или сукна, — попросил Иван Петрович, не отрывая взгляда от инструмента.
Немец протянул ему обрезок толстого приводного ремня. Зубов бесцеремонно подцепил край кожи зажимом и защелкнул кремальеру до упора. Сталь спружинила, бранши слегка выгнулись, но выдержали колоссальное давление, намертво въедаясь в ремень. Иван Петрович с силой дернул инструмент на себя. Зажим сидел как влитой. Кожа деформировалась, но металл не соскользнул ни на миллиметр.
Затем Зубов резко нажал на кольца рукояток вбок, разводя их. Замок легко, без заеданий открылся. Сталь мгновенно вернулась в исходную форму — никакой остаточной деформации. Рессорная закалка была идеальной.
— Превосходно, — выдохнул Иван Петрович, и на его лице впервые за визит появилась счастливая улыбка хирурга, принимающего новое отделение. — Просто превосходно, Генрих Карлович. Вашим мастерам цены нет. Настоящий Кохер позавидовал бы такой подгонке.
— Кто? — не понял немец?
— Да так, это я к слову, — ушел от ответа молодой человек.
Инженер гордо расправил плечи, поправив пенсне.
— Я лично стоял над душой у мастера Прохора. Он у нас лучший инструментальщик. Он долго ругался,Do
Генрих Карлович взял со стола другой инструмент — изогнутый зажим Бильрота — и покрутил его перед глазами.
— Но скажите мне, герр Зубов, как инженер инженеру… Зачем нужна такая абсолютная гладкость? Мы потратили полдня только на полировку алмазной пастой и сукном. Мои парни думали, Вы хотите продать это местным цыганам как украшение.
Иван Петрович аккуратно уложил проверенный зажим обратно в шкатулку и посмотрел немцу прямо в глаза.
— Всё просто, Генрих Карлович. Грязь — это главный враг моей работы. В любой микроскопической царапине, в любом узоре или клейме мастера остаются невидимые глазу бактерии. Черти, которые вызывают гниение мяса. Если инструмент зеркально гладкий, я могу выварить его в крутом кипятке, и карболка смоет с него всё дочиста. Этот инструмент зажимает живую артерию в глубине человеческого тела. Из-за одной царапины на стали человек может сгнить заживо через три дня после операции. Теперь понимаете?
Немец медленно снял пенсне, его лицо вытянулось от изумления. Промышленная логика Зубова — сухая, прагматичная, завязанная на чистоту технологии — попала инженеру в самое его немецкое сердце.
— Майн готт… — тихо произнес фон Шток. — Невидимые бактерии… Это как ржавчина внутри парового котла, которую не видно, пока он не взорвется. Вы гений, доктор Зубов. Вы перенесли законы механики на живой организм!
— Я просто делаю свою работу, — Иван Петрович закрыл шкатулку и достал из кармана увесистый кошелек, где лежали сто рублей золотом от Дуняши. Выложил монеты на стол. — Здесь, как договаривались. За металл и работу парням на водку. Вторая половина поле второй партии.
Иван Петрович Зубов крепко пожал сухую, мозолистую руку инженера, подхватил шкатулку с первыми настоящими хирургическими зажимами этой Империи и вышел из кабинета. Теперь у него было оружие. И завтра, когда на пороге клиники появится первый тяжелый пациент, магия Коллегии целителей содрогнется от силы простого шеффилдского железа.
Но до этого нужно было сжечь больницу. Да! Все новое рождается в огне, разрушающем старое! Хорошо сказал! — подумал он про себя.
Поскольку на дворе конец девятнадцатого века, а в этом мире есть магия, Иван Петрович рассматривал несколько вариантов поджога, среди которых были — «магическое истощение и перегрузку осветительных/отопительных артефактов» или банальное, но неопровержимое «самовозгорание из-за халатности старых систем».
У него было три юридически и логически чистых варианта поджога, которые не должны были вызвать подозрений у полиции и земского начальства.
Вариант Первый. «Магический форс-мажор», как бы идеальный для этого мира. Поскольку в Павловске, как и везде есть магия, в больнице (даже нищей), он предполагал, что на чердаке или в подвале должен стоять какой-нибудь старый, списанный артефакт. Например, магический накопитель для сушки белья или обогрева палат, который земство выделило больнице лет десять назад по дешевке. Да и забыло о нем. Как и сотрудники самой больницы. Идея была такая. Он, Иван Петрович находит этот полурабочий накопитель «эфира». После чего незаметно замыкает контур артефакта, засыпав его обычной угольной пылью из кочегарки и капнув туда немного больничного эфира для наркоза. Артефакт начинает бешено поглощать Эфир, перегревается и буквально взрывается объемным пламенем. Для всех это выглядит как «техногенно-магическая катастрофа» из-за износа дешевого оборудования.
Главной проблемой найти такой артефакт. Дуняша божилась, что ничего такого там на чердаке нет. Хирург, с риском для жизни пациентов, на которых могло обрушиться чердачное перекрытие, по которому он ходил, сам обыскал чердак, это прибежище летучих мышей, пыли и паутины. И ничего там не нашел. «Сперли и украли еще до меня» — вздохнул он. Этот вариант пришлось отбросить.
Вариант Второй. Судебный казус со сторожем Лукичем, самый реалистичный и ироничный. Иван Петрович хотел использовать против больницы её же главные пороки — алкоголизм персонала и старые керосиновые лампы. Он вспомнил, как сторож Лукич в ужасе убежал из морга, выронив керосиновую лампу. Иван Петрович «помогает» этой случайности. После операции он демонстративно отправляет всех пациентов по домам, мол, в больнице находиться опасно, крыша течет, а сам подвал морга незаметно проливает остатками спирта и керосина прямо под разбитой лампой, которая там валяется до сих пор.
Ночью, пьяный Лукич как-бы снова спускается в мертвецкую, огонь от тлеющего фитиля лампы, которую Лукич в панике бросает на пропитанный формалином и спиртом деревянный пол, быстро разгорается. Вспыхивает морг, пламя перебрасывается на деревянный корпус больницы, и за час от больницы остаются только головешки. Виноват пьяный сторож, который сбежал со службы, оставив горящую лампу в подвале. Лукич сам будет орать на каждом углу, что в морге «ожил упырь и швырялся огнем», из-за чего его просто упекут в дурдом, а пожар спишут на бред сумасшедшего алкоголика. Против такой подставы выступила Дуняша, ей было жалко одинокого старика, которого она знала с детства. По доброте душевной, пришлось отставить и этот перфоманс.