Страница 8 из 25
8
8
– Ты опять сидишь, уткнувшись в телефон, – сказала свекровь на третий день пребывания в ее доме, забирая у меня кружку, которую я уже десять минут держала в руках, не замечая, что чай остыл. – Не надо там ничего решать. Сейчас твоя главная задача – не проекты закрывать, а чтобы ребенок нормально рос.
Я хотела возразить – привычка защищаться срабатывала быстрее, чем разум успевал ее остановить. Хотела сказать, что я не беспомощная, что могу и о себе позаботиться, и ничего опасного не делаю. Но вместо этого только вздохнула и опустила руки:
– Я просто проверяла почту. Там одно письмо… важное.
Елена Петровна покачала головой:
– Важное подождет. А вот твой организм ждать не будет. Если сейчас сорвешься, потом будешь жалеть. Я это видела не раз. У нас в части жены офицеров так жили: все тянули, пока не падали. А падать на таком сроке нельзя.
Я не стала спорить. Просто кивнула и пошла в комнату, где пахло деревом и старыми книгами, села на кровать и вдруг почувствовала, как накатывает усталость
Постепенно дом начал раскрывать свои правила, как створки раковины. Оказалось, что здесь нельзя оставлять мокрые полотенца на батарее – это портит дерево. Нельзя ставить горячую кастрюлю прямо на стол – только на подставку. Нельзя хлопать дверью: «У нас так не делают, это нервирует». И еще тысяча мелочей, каждая из которых звучала как тихий упрек, даже если Елена Петровна не вкладывала в слова ни капли осуждения.
Однажды я задержалась в ванной дольше обычного, потому что меня снова мутило, и когда вышла, увидела, как она стоит в коридоре, держа в руках стопку чистых полотенец, и смотрит на меня так, будто пытается понять, притворяюсь я или мне и правда плохо.
– Простите, – пробормотала я, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна раздражения пополам со стыдом. – Я не специально. Просто… тяжело.
Она не стала ничего говорить. Вместо этого молча протянула мне полотенце и тихо сказала:
– Иди посиди. Я сама.
Я села на кухне у окна, где утренний свет падал ровно и спокойно, и смотрела, как она двигается по дому – четко, без суеты, будто каждое движение было отрепетировано годами. Меня восхищало с какой легкостью она в свои годы столько всего делает: сама вот недавно обои переклеила и побелила потолок. Я не могу столько в свои чуть за тридцать, а она может. Почему и как?
В один из дней я услышала, как Елена Петровна говорит по телефону кому‑то из подруг:
– Да, живет. Пока не знаю, надолго ли. Молодая, городская, все по‑своему хочет делать. Ну, посмотрим. Главное, чтобы ребенку не навредила своей самостоятельностью.
Слова ударили точно в самое уязвимое место. Я стояла в коридоре, прижимая ладонь к животу, и чувствовала, как внутри все сжимается от обиды. «Своей самостоятельностью»… Звучало так, будто мое право принимать решения – это не сила, а угроза. Вечером, когда мы сидели за ужином, я не выдержала:
– Вы думаете, я не понимаю, что сейчас нужно быть осторожнее? Думаете, я хочу навредить ребенку?
Елена Петровна подняла на меня глаза:
– Я не думаю, что ты хочешь навредить. Я думаю, что ты привыкла все делать по‑своему. А тут другой дом, другие правила. И я… я просто боюсь. За внука. За сына. За то, что не смогу помочь, если что‑то пойдет не так.
В ее голосе слышалась тревога, которая, наверное, жила в ней годами. И от этой искренности мой гнев вдруг рассыпался, как песок под водой.
– Я тоже боюсь, – призналась я, глядя на свои руки, которые вдруг показались мне чужими. – Боюсь, что не справлюсь. Что буду плохой матерью. Что все испорчу.
Елена Петровна помолчала, потом встала, подошла к буфету, достала маленькую баночку и поставила передо мной:
– Это травяной сбор. Заваривай по ложке на стакан, пей вечером. И… если хочешь, можем вместе составить расписание. Чтобы ты не думала обо всем одна.
Я посмотрела на баночку, потом на нее. И впервые за долгое время не почувствовала, что должна защищаться.
– Спасибо, – тихо сказала я. – Можно… можно я пока просто буду делать то, что могу? А вы скажете, если я что‑то делаю не так?
Она кивнула, будто принимая это как честный договор:
– Можно. Только не молчи, если станет тяжело.
Мы доели ужин в тишине.Ночью, лежа в темноте, я слушала, как в старом доме поскрипывают доски, как где‑то далеко проезжает одинокая машина, и думала о том, что, возможно, просить о помощи – это тоже своего рода сила. Не слабость, а признание того, что ты не обязана нести все одна. И пусть эта помощь приходит не в том виде, в каком ты ее ждешь, и не от тех людей, которых ты бы выбрала сама, – главное, что она есть.
А где‑то там, за сотни километров, Кирилл, наверное, смотрел на звезды и думал обо мне. И я знала: пока я учусь балансировать здесь, он делает все, чтобы однажды мы снова оказались рядом., чтобы у нашего мальчика все было. И этого было достаточно, чтобы я могла сделать еще один шаг вперед – даже если он был совсем маленьким.