Страница 7 из 25
7
7
Эти две недели прошли как в тумане. Очень много работы, постоянный мониторинг лекарств. И вот к концу второй недели я вроде решила все вопросы: закрыла все дела по работе, отцу стало легче, и его перевели в обычную палату. Кирилл договорился, и меня забрали и повезли в незнакомый город.
Мама перед отъездом сказала, что я могу остаться и вернуться в любой момент. Но я видела, как им сложно. Перед отъездом я нашла хорошую сиделку с медицинским образованием – когда папу выпишут, она будет помогать. Я решила потратить декретные выплаты и сбережения на спокойствие и здоровье моих близких.
Машина довезла меня до самого подъезда, где жила мама Кирилла, с которой мне предстояло впервые познакомиться. Она звонила Кириллу по сотовой связи и не захотела приезжать к нам в гости.
Свекровь, Елена Петровна, встретила нас на пороге не с объятиями, а с внимательным, изучающим взглядом.
– Проходите, – сказала она сдержанно, отступая в сторону.
В доме пахло ванилью и чем‑то терпким, деревянным – запахом старого дома, где годами складывались свои правила.
Пока Кирилл помогал мне снять пальто, Елена Петровна смотрела на мой живот, потом на моё лицо, будто пыталась прочитать там ответы на все свои вопросы.
– Токсикоз есть? – спросила она прямо, без предисловий.
– Есть, – призналась я, чувствуя, как от этого простого вопроса вдруг подступают слёзы. Обычно это дело первого триместра, но моё тело словно понимало, что в начале беременности нужно было работать, а вот сейчас можно посопротивляться.
Она кивнула, будто это что‑то объясняло:
– Тогда первым делом – тёплый чай с имбирём. И не спорь. У меня свои методы.
Кирилл задержался на пороге, не решаясь уйти. Он держал меня за руку так, будто боялся, что, стоит ему отпустить, я исчезну.
– Ты точно будешь в порядке? – спрашивал он снова и снова, и каждый раз я кивала, хотя внутри всё кричало: «Не уезжай!»
– Я буду в порядке, – повторила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Я же обещала: если станет тяжело – напишу.
Он поцеловал меня в лоб, потом в губы – так бережно, словно я была чем‑то хрупким, что может разбиться от одного неловкого движения.
– Я вернусь. Как только, так сразу.
Дверь за ним закрылась, и в доме стало тихо. Слишком тихо. Я осталась наедине с этой тишиной и с женщиной, которая смотрела на меня так, будто я была загадкой, которую ей предстояло разгадать.
Елена Петровна поставила передо мной чашку чая, села напротив и сказала спокойно, но твёрдо:
– Здесь у нас свои порядки. Не потому что я хочу тебя обидеть, а потому что так у нас принято. Если что‑то не нравится – скажи. Но и ты постарайся понять: я не враг. Просто… я его мать. И мне страшно за него. И за внука тоже.
Я обхватила чашку ладонями, чувствуя, как тепло постепенно проникает сквозь кожу, и впервые за долгое время позволила себе выдохнуть:
– Я тоже боюсь. Но… спасибо, что пустили.
Она чуть заметно кивнула, будто принимая это как начало чего‑то нового. Не дружбы, нет. Но, возможно, перемирия.
В тот вечер я легла спать рано, уставшая до изнеможения, и впервые подумала, что, может быть, «не одной» – это значит просто позволить кому‑то быть рядом, пока ты учишься балансировать на новых, шатких рельсах своей жизни. Ох, как же сильно я ошибалась!
Первые дни в доме свекрови тянулись, как резина. Елена Петровна не ходила вокруг да около, не пыталась казаться мягче, чем была. Она просто делала: ставила передо мной тарелку, проверяла, съела ли я всё до последней крошки, приносила шерстяной плед, даже если в комнате было тепло, и постоянно следила за мной. Я долгое время руководила коллективом, я могла оспорить проект на совещании у инвесторов, но никогда бы в жизни не подумала, что не смогу справиться с одинокой старушкой, которая тридцать лет назад родила моего любимого мужа.