Страница 16 из 25
16
16
Мы стояли так целую минуту, а сын в это время тихо поскуливал в кроватке, будто чувствовал, что происходит что‑то важное. Кирилл отстранился, посмотрел туда, где лежал малыш, и вдруг замер – так, будто боялся спугнуть этот момент. Потом медленно подошел, присел на корточки у кроватки, посмотрел на сына долго и внимательно, будто пытался запомнить каждую черточку.
– Он похож на тебя, – тихо сказал он. – Особенно вот тут, у носа… такая же упрямая складочка.
Я улыбнулась сквозь слезы:
– Это не складочка. Это он хмурится, когда наедается.
Кирилл осторожно взял его на руки, прижал к себе, и сын вдруг перестал ерзать. Он будто почувствовал, что это свой человек. Кирилл стоял посреди комнаты, держал сына и улыбался.
Идиллию разрушила появившаяся в дверном проеме Елена Петровна. Она смотрела настороженно, скрестив руки перед грудью.
– Только не тряси его сильно, – сказала она, не в силах сдержать привычку все контролировать. – У него еще шея слабая.
Кирилл поднял на нее глаза и твердо сказал:
– Мам, я знаю. Я не первый день отец.
Она кивнула, отступила, ушла на кухню заваривать чай.
Дальнейшие три дня были как островок тишины посреди шторма. Кирилл помогал: менял подгузники, носил сына по комнате, тихо напевал рок на манер колыбельных, и смотрел на меня так, что сразу забывалась злость и обида на него. Он тоже меня любит и наша ситуация со свекровью причиняет ему боль.
В последний вечер, когда сын наконец уснул, мы сели на кухне – я с кружкой теплого чая, Кирилл с чашкой остывшего кофе. Елена Петровна ушла к себе, но перед этим бросила через плечо:
– Завтра я сама встану с ним. Тебе надо отдохнуть.
Когда дверь ее комнаты закрылась, Кирилл взял мою руку и тихо сказал:
– Саша, я не хочу, чтобы ты жила вот так. Я вижу, как ты сжимаешься каждый раз, когда мама заходит в комнату. Как ты боишься сделать лишнее движение. Это не жизнь.
Я опустила глаза, потому что боялась, что если посмотрю на него, то просто расплачусь:
– Я просила тебя раньше… давай снимем квартиру. Хоть какую‑нибудь. Хоть самую маленькую. Просто чтобы мы были одни. Машина стоит во дворе. Давай продадим ее. Нам не нужна она. Нам нужен наш дом, – я перешла практически на шепот, боясь, что свекровь подслушает нас и все испортит.
Он помолчал, потом вздохнул:
– Я бы снял сегодня же. Клянусь. Но у меня сейчас нет столько, чтобы платить и за жилье, и закрыть долги за машину. А просить у мамы… ты сама видишь, как она сейчас на все реагирует. Это только подольет масла в огонь. Нужно немного подождать, родная.
– Тогда давай хотя бы попробуем поговорить с ней, – настаивала я. – Объяснить, что мы не хотим ее обидеть, но нам нужно свое личное пространство. Что я не пытаюсь отнять у нее внука, я просто хочу растить его так, как чувствую правильным.
Кирилл покачал головой:
– Она сейчас не слышит объяснений. Она слышит только страх. Мне кажется, что она таким образом проявляет любовь. Там, за ленточкой, я был свидетелем похожей ситуации. Деревни с брошенными стариками. Моя мама просто боиться быть брошенной и никому не нужной, поэтому так опекает, – он взял мою ладонь и прижал к своим губам. – Дай ей немного времени. Когда я вернусь насовсем, мы все решим. Обещаю.
– Хорошо, – прошептала я. – Еще немного.
На следующее утро он уехал. Мы стояли у двери, я прижимала сына к себе, а Кирилл целовал нас по очереди: сначала его, потом меня, и в этом поцелуе было столько нежности и прощания, что хотелось схватить его за куртку и не отпускать.
– Я вернусь, – повторял он, будто это могло все исправить. – Скоро. Очень скоро.
Дверь закрылась. В квартире стало тихо. Елена Петровна вышла из своей комнаты, посмотрела на нас с сыном и впервые не начала с упрека. Просто тихо сказала:
– Пойдем на кухню. Я сварила кашу. Тебе нужно есть.
И я пошла не потому, что хотела, а потому, что сил на сопротивление больше не было. Сын в моих руках завозился, приоткрыл глаза и посмотрел на меня так серьезно, будто уже все понимал. Я прижала его к себе и прошептала:
– Мы продержимся. Папа скоро вернется. И тогда все станет по‑другому.
А где‑то глубоко внутри я повторяла эти слова как молитву, надеясь, что если повторять их достаточно часто, они обязательно станут правдой.