Страница 15 из 25
15
15
Плач сына стал триггером для моей свекрови, а она стала моим личным триггером. Стоило сыну зашевелиться или всхлипнуть, она тут же подходила, забирала, укладывала, перекладывала, «приучая к порядку». Я в эти минуты стояла рядом и чувствовала себя лишней в собственном материнстве.
Ромке исполнилось две недели. Я чувствовала невероятное бессилие от ситуации в которой снова оказалась, только теперь она ощущалась особо остро, так как речь шла о моем ребенке. Телефон лежал на столе, и я, не думая, набрала Кирилла. Он ответил почти сразу, будто ждал этого звонка:
– Саш? Как вы там?
Голос его был таким родным, что слезы потекли по щекам, а в горле появился ком от напряджения. Я пыталась говорить спокойно, но слова срывались, путались:
– Она все делает не так. Она забирает его, когда он ест. Говорит, что в ее время было по‑другому. А он плачет, и я не могу его взять, потому что она тут же говорит, что я все порчу…
Кирилл помолчал, какое-то время, потом сказал:
– Я поговорю с ней и скоро приеду. Еще две недели, максимум три. Просто держись. Я все решу.
Но я не хотела «держаться» еще три недели. Я не хотела, жить в постоянном напряжении, где каждый мой шаг – ошибка.
– Давай снимем квартиру, – сказала я, сама удивляясь, как твердо прозвучали эти слова. – Хоть на месяц. Хоть на два. Просто чтобы мы были одни. Чтобы никто не учил меня, как быть матерью.
Он снова помолчал. Я знала, что он разрывается: долг, служба, невозможность все бросить прямо сейчас.
– Подожди, – тихо попросил он. – Я вернусь, и мы все решим. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя загнанной в угол. Но сейчас… если я сорвусь и приеду, у меня будут проблемы. Просто дождись меня, пожалуйста.
Я закрыла глаза, сжала телефон так, что пальцы побелели. Хотелось закричать: «Я не могу ждать!», но вместо этого я выдохнула и сказала:
– Хорошо. Я подожду.
Мы попрощались, и я положила телефон, чувствуя, как эта «хорошая» фраза царапает изнутри.
А через минуту снова раздался плач. Я пошла к кроватке, но Елена Петровна оказалась там раньше меня. Она уже поднимала сына, приговаривая:
– Ну-ну, не кричи. Сейчас мы тебя уложим. По часам. Как положено.
Я остановилась в дверях, глядя, как она укачивает моего ребенка так, как считает правильным, и вдруг поняла: я не спорю не потому, что она права, а потому, что у меня просто нет сил. Сил на споры, на доказательства, на то, чтобы каждый день заново объяснять, что я тоже имею право решать, как растить своего сына.
Ночью, когда в доме наконец стало тихо, я села рядом с кроваткой и долго смотрела на сына. Он спал, поджав ножки, сжимая крошечный кулачок, который вытянул из-под пеленки, и выглядел таким беззащитным, что мне хотелось спрятать его от всего мира – и в первую очередь от этой бесконечной правильности, которая душила нас обоих.
Я тихо провела пальцем по его теплой щечке и прошептала:
– Мы справимся. Мы просто должны продержаться еще немного. Папа скоро приедет, и все станет по‑другому.
И я верила в эти слова. Хоть и знала, что «немного» иногда тянется дольше, чем кажется.
Между тем, дни шли, а напряжение в доме не спадало – оно просто стало привычным, как фоновый шум, к которому невольно прислушиваешься, боясь пропустить что‑то важное. Я старалась держаться: вставала раньше всех, чтобы успеть хоть немного побыть с сыном наедине.
Однажды утром Елена Петровна вошла в комнату, когда я как раз держала сына у плеча, дожидаясь, пока он отрыгнет. Она остановилась в дверях, посмотрела на эту картину и покачала головой:
– Опять на руках. Он так никогда не научится самостоятельности. В мое время детей с первых дней приучали: положил в кроватку – и пусть привыкает.
Я сжала сына чуть крепче, будто он мог раствориться от этих слов, и тихо, но твердо сказала:
– Сейчас он хочет быть рядом. И я хочу быть рядом. Этого достаточно.
Она поджала губы, но не стала спорить – просто развернулась и ушла на кухню, где через минуту загремела кастрюлями так, будто хотела доказать, что ее способ жизни единственно правильный.
А потом наконец-то приехал Кирилл. Ромке шла четвертая неделя. Кириллу дали увольнительную на три дня. Командировку ему сократили, и он примчался, едва узнав, что может вырваться.
Я открыла дверь и растерялась. Он шагнул вперед, обнял меня так, что все слова разом вылетели из головы, и прошептал:
– Я здесь. Все будет хорошо.