Страница 98 из 109
Глава 15.
Глава 15
Арман де Валькур приехал на открытие поместья Лавальер в полдень.
Это было красиво.
Очень в его духе.
Когда человек годами привык входить в чужую жизнь мягкой походкой заботливого родственника, с печальной улыбкой, дорогими перчатками и словами о долге, он редко понимает, насколько смешно выглядит, когда приходит туда, где его уже ждут не как гостя.
А как последнюю неприятную формальность перед обедом.
Утро выдалось ясным.
Таким ясным, что у Изабо с самого рассвета возникало подозрение: погода решила искупить все прежние преступления разом и теперь старалась до неприличия. Солнце заливало липовую аллею золотом, высвечивало молодую зелень, цеплялось за вымытые окна, ложилось на отремонтированные ступени, на свежевыкрашенную вывеску у ворот, на широкие каменные стены, которые ещё хранили следы времени, но больше не выглядели побеждёнными.
Поместье Лавальер стояло.
Не как развалина, которую забыли похоронить.
Не как музей, где пыль называли историей.
Не как бедная дворянская усадьба, из последних сил изображающая достоинство.
Оно стояло как дом, который снова начал работать.
У ворот висела новая вывеска.
Большая.
Чёткая.
С тёмными буквами на светлом дереве:
«Постоялый дом Лавальер. Чистая постель. Горячая еда. Вода для лошадей. Учебная хозяйственная служба при поместье».
Внизу Жанно всё-таки оставил яблоко с зубами.
Теперь уже официально.
Изабо сдалась не сразу.
Она сопротивлялась две недели.
Писала доводы.
Приводила аргументы.
Грозила убрать доску, художника и все яблоки в радиусе трёх миль.
Но потом приехал Октав Леруа, посмотрел на новую строгую вывеску без зубастого яблока и сказал:
— Красиво. Только не ваше.
После чего Марта молча поставила перед Изабо чашку настоя, Селеста сказала: «Даже торговцы тканями иногда говорят болезненную правду», а Гаспар сел на старую доску с яблоком и отказался уходить.
Пришлось признать поражение.
Не всем поражениям нужно было сопротивляться до конца.
Некоторые повышали узнаваемость бренда.
Хотя слово «бренд» здесь лучше было не произносить.
Люсьенна однажды услышала и потом три дня спрашивала, что это за зверь, полезен ли он в хозяйстве и можно ли завести маленького.
В день открытия двор проснулся раньше солнца.
Пьер ещё на рассвете обходил сад и ворчал на росу, будто она лично пыталась сорвать мероприятие. Жиль проверял конюшни с такой торжественностью, словно ожидал не гостей, а королевскую кавалерию. Мадлен трясла простыни в голубой комнате и ругалась себе под нос на «складку с характером». Софи носила чистые полотенца так аккуратно, будто каждый кусок полотна был документом государственной важности. Мари раскладывала яблоки в миски и каждый раз проверяла, не положила ли одно слишком криво. Этьен чистил двор от последних щепок с лицом воина, которому доверили защиту крепости от мусора.
Жанно носился между воротами, сараем и кухней.
— Жанно! — кричала Марта уже шестой раз. — Если ты ещё раз пробежишь через кухню с молотком, я прибью тебя этим же молотком к приличному поведению!
— Он мне нужен!
— Кому?
— Будущему!
— Будущее пусть подождёт за дверью и вытрет ноги!
Люсьенна сидела за стойкой в холле.
Да.
За стойкой.
Настоящей.
Её сделали из старого письменного стола, который нашли в западной комнате, отмыли, отполировали, укоротили с одной стороны и приспособили для записей гостей. Люсьенна называла её «приёмная стойка». Мадлен называла «стол для записей». Селеста называла «трон малолетней бюрократии». Изабо молча записала третий вариант на полях тетради, потому что он был слишком точен, чтобы пропасть.
Сегодня Люсьенна была серьёзна до невозможности.
Тёмное платье.
Белый фартук.
Волосы заплетены.
Перо за ухом.
Перед ней лежала книга гостей, книга дорожного стола, список свободных комнат, список заказов на хлеб, отдельная тетрадь учеников и маленькая дощечка с надписью:
«Сначала имя. Потом просьба».
Жанно предложил добавить: «Кто врёт — тому каша без мёда».
Изабо отказала.
Марта сказала, что идея неплохая.
Нанон заметила, что детям нельзя давать власть раньше пятидесяти.
Люсьенна услышала и ответила:
— Тогда я потренируюсь заранее.
Нанон посмотрела на неё, подумала и сказала:
— Эта выживет.
Для Люсьенны это было почти дворянское пожалование.
Селеста приехала утром.
Разумеется, без предупреждения.
Хотя это было бессмысленно, потому что к её внезапности давно привыкли и готовили для неё отдельную чашку, отдельное кресло и отдельный запас терпения.
Она вошла в холл в платье цвета тёмного вина, с маленькой шляпкой, которая выглядела так, будто могла судить людей за плохой вкус, и сразу остановилась перед стойкой.
— Люсьенна.
— Мадемуазель де Монбриан.
— Вы сегодня похожи на человека, который готов отказать герцогу в комнате, если он неправильно произнесёт фамилию.
Люсьенна выпрямилась.
— Если герцог неправильно произнесёт фамилию, я уточню вежливо.
— Прелестно. А если он повторит ошибку?
— Поселю в жёлтую комнату.
Из кухни донёсся кашель Марты.
Изабо, проходившая мимо с папкой, остановилась.
— Почему в жёлтую?
— Там окно выходит на петуха соседей.
— Петухи не относятся к системе штрафов.
— Пока.
Селеста приложила перчатку к губам.
— Изабо, я требую, чтобы эта девочка однажды управляла половиной ваших дел. Она будет безжалостна.
— Она будет грамотна, спокойна и вежлива, — сказала Изабо.
Люсьенна вздохнула.
— Но безжалостность можно оставить в резерве?
— Для особых гостей.
— Записала.
Нанон, вошедшая следом, сухо сказала:
— Вот поэтому надо следить, чему учат детей.
— Нанон, — ответила Селеста, снимая перчатки, — вы учили меня двадцать лет, а теперь удивляетесь результату.
— Я не удивляюсь. Я страдаю профессионально.
Габриэль появился в холле через несколько минут.
Изабо услышала его шаги ещё до того, как увидела.
Это раздражало.
Приятно.
Но раздражало.