Страница 66 из 109
— Это звучит как причина не оставлять вас без свидетеля, который умеет держать шпагу.
Она посмотрела на него внимательнее.
— Умеете?
— Да.
— Хорошо?
— Достаточно.
— Опять достаточно.
— Я не люблю хвастаться.
— Какая жалость. Иногда это облегчает оценку.
— Хотите проверить?
Пауза.
Очень короткая.
Но она вдруг стала совсем другой.
Не хозяйственная.
Не деловая.
Не про карты.
Изабо поняла, что он тоже услышал, как прозвучала эта фраза.
И он понял, что она поняла.
Несколько секунд они стояли слишком близко у старой карты, в кабинете её отца, среди бумаг, долгов и следов давно разрушенной системы, и смотрели друг на друга так, будто разговор внезапно вышел на незнакомую дорогу.
Потом Изабо подняла бровь.
— На шпагах?
Он чуть улыбнулся.
— Разумеется.
— Тогда нет. Мне сегодня ещё нужно организовать продажу яблок, а не объяснять Марте, почему у нас в кабинете кровь на полу.
Габриэль опустил глаза.
— Практично.
— Я стараюсь.
— А если без шпаг?
— Месье Деверо, вы сейчас опасно приближаетесь к территории, где мужчины обычно начинают говорить глупости.
— Тогда отступлю.
— Мудро.
— Временно.
Она посмотрела на него.
Он смотрел спокойно.
Но в глазах — этих серо-зелёных, внимательных, слишком наблюдательных глазах — уже жило не только расследование.
Там появился интерес.
К ней.
Не как к хозяйке бедного дома.
Не как к объекту проверки.
Не как к возможной союзнице.
Как к женщине, которая не отвела взгляд.
Изабо первой отвернулась к карте.
Не потому, что проиграла.
Потому что завтра нужно было ставить знак.
И это было безопаснее.
— Тогда оставайтесь, — сказала она. — Но с условиями.
— Слушаю.
— Первое. Вы не командуете моими людьми без моего ведома.
— Согласен.
— Второе. Не используете детей как разведчиков.
— Согласен.
— Третье. Если ваши настоящие цели начнут угрожать моему дому, вы скажете до того, как крыша снова решит участвовать в разговоре.
— Согласен.
— Четвёртое. Никакого героического молчания.
Он задумался.
— Это сложнее.
— Я так и знала.
— Попробую.
— Плохой ответ.
— Буду стараться.
— Ещё хуже.
— Хорошо. Никакого героического молчания без крайней необходимости.
— Принимается временно.
— Ваши договоры суровы.
— Мои договоры спасают от хаоса.
Он протянул руку.
— Договорились?
Она посмотрела на его ладонь.
Большую.
Сильную.
С мозолями и шрамами.
Потом вложила свою.
Рукопожатие было коротким.
Деловым.
Но тепло его руки почему-то осталось на пальцах дольше, чем следовало.
— Договорились, — сказала она.
...
К вечеру весь дом уже знал: завтра у дороги появится знак.
Жанно воспринял это как личный вызов судьбе.
Он принёс из сарая доску, которую Пьер назвал «ещё хорошей», Марта — «грязной», а Мадлен — «неприлично сучковатой для первого впечатления». После долгого спора доску отмыли, оструганили, просушили у печи и положили на кухонный стол.
Жанно стоял перед ней с угольком в руке и видом художника, которому заказали портрет короля, но запретили нарисовать зубы.
— Пиши крупно, — сказала Изабо.
— Я плохо пишу.
— Поэтому сначала я.
Она вывела на доске:
«Поместье Лавальер».
Ниже:
«Дорожный стол. Хлеб. Яблоки. Вода для лошадей».
Потом остановилась.
Подумала.
И добавила:
«Комната для проезжих готовится».
Люсьенна смотрела, затаив дыхание.
— А когда будет готова?
— Скоро.
— Это правда?
— Это намерение, которое мы обязаны сделать правдой до того, как кто-то приедет проверять.
Марта проворчала:
— Тогда завтра никто не спит.
— Отлично. Сон пока не окупился.
— Мадемуазель...
— Шучу, Марта.
— У вас шутки как ножи.
— Зато режут быстро.
Габриэль, стоявший у стены с чашкой настоя, тихо сказал:
— Хорошая вывеска.
Жанно возмутился:
— Там нет зубов.
— Именно поэтому хорошая.
Мальчик посмотрел на него как на человека, который не понимает главного в искусстве.
— Можно хотя бы яблоко с зубами?
— Нет, — сказал весь дом.
Гаспар, сидевший на лавке, мяукнул.
Люсьенна тут же заявила:
— Даже кот против.
— Кот против всего, — сказала Марта. — Это его служба.
...
Поздним вечером Изабо снова вышла во двор.
Одна.
Ей нужно было несколько минут тишины.
Дом за спиной шумел приглушённо: Марта гремела посудой, Люсьенна спорила с Жанно о буквах, Мадлен что-то напевала наверху, Пьер ругался на гвозди, Жиль проверял ворота. В кухонных окнах горел тёплый свет. Дым поднимался из трубы ровной синеватой струёй.
Впервые поместье не выглядело мёртвым даже ночью.
Оно выглядело усталым.
Работающим.
И это было почти счастьем.
Почти.
Изабо прошла к старой липе у крыльца.
Дотронулась ладонью до шершавой коры.
— Ну что, — тихо сказала она дому. — Завтра попробуем заявить о себе.
Ветер шевельнул ветви.
За спиной послышались шаги.
Она не обернулась.
— Если вы пришли сказать, что это опасно, месье Деверо, вставайте в очередь. Там уже стоят мой здравый смысл, Марта и крыша.
— Я пришёл сказать другое.
Габриэль остановился рядом.
Не слишком близко.
Но уже не так далеко, как утром.
— Что именно?
— Вы сегодня сделали больше, чем многие хозяева делают за год.
— Вы плохо знаете ленивых хозяев. Они за год умеют сделать удивительно мало.
— Я знаю.
В его голосе было что-то такое, что она всё-таки повернулась.
Лицо в сумерках казалось темнее, резче. Рыжие волосы почти не светились без солнца. Только глаза оставались светлыми.
— У вас был такой хозяин? — спросила она.
Он посмотрел на дом.
— У меня был отец, который считал, что имя делает работу за человека.
— И?
— Имя оказалось ленивым.
Изабо молчала.
Он не часто говорил о себе.
Почти никогда.
Каждая такая фраза была как приоткрытая дверь, за которой пока нельзя включать свет.
— Поэтому вы не любите праздных аристократов?