Дважды бывший

В одной руке у него поднос с полезным диетическим обедом от Альберта, а во второй — ещё один пышный, невероятно красивый букет белоснежных пионов. Их свежий, тонкий аромат мгновенно врывается в душную комнату, выветривая запах моей недавней истерики. В этот момент мне кажется, что все наши «близкие» люди сейчас невыносимо далеко, и мы остались один на один с нашим диагнозом.

Макс аккуратно ставит поднос на комод, кладёт цветы рядом. На его лице нет и следа недавней ярости — только смертельная, глубокая усталость и раскаяние.

— Прости меня, Мир, — его голос звучит хрипло, надломленно. Он утыкается лбом в мои бёдра, и я чувствую, как его горячее дыхание обжигает кожу сквозь ткань домашних штанов. — Прости, маленькая. Меня накрыло. Представил, что этот грёбаный вирус может сделать с тобой… с нашим малышом… у меня просто выключило мозг. Я испугался, понимаешь? Я не могу вас потерять. Лучше убей меня, но не говори больше, что уйдёшь.

Он поднимает голову, заглядывает в мои глаза с такой отчаянной мольбой, что у меня перехватывает дыхание. Макс тянется выше, берёт моё лицо в свои ладони и начинает целовать. Осторожно, бережно, словно я стеклянная, прикасается губами к моим заплаканным векам, к щекам, к носу, пока не накрывает мои губы глубоким, до боли нежным поцелуем.

И всё.

Моя броня трещит по швам и осыпается к ногам пеплом.

Вся моя двухчасовая злость, чёрная обида, клятвы на бумаге — всё исчезает, растворяясь в его горячих руках. Я прощаю его. Снова. Наверное, это клиника, стокгольмский синдром или просто безумие, но я ничего не могу с собой поделать. Когда он так обнимает меня, когда так целует, я абсолютно бессильна против собственной любви к нему. Эта любовь сильнее меня, сильнее здравого смысла, сильнее самой жизни. Она течет по моим венам вместе с кровью. И она, эта любовь, и он сам, нужны мне как воздух.

Макс отстраняется всего на пару сантиметров, но его ладони продолжают бережно удерживать моё лицо, словно самую большую драгоценность в мире. Он смотрит на меня посветлевшим, преданным взглядом.

— Я всё устроил, маленькая, — тихо говорит. — Поднял на ноги всех, кого только мог. Тёщу уже забрали в лучшую ведомственную клинику. Положили в отдельный бокс. За ней будут ухаживать лучшие врачи, её жизни ничего не угрожает.

Я замираю, боясь поверить в услышанное. Слова Макса звучат как спасительный круг для утопающего. Напряжение, державшее мои плечи последние часы, наконец отпускает, и из глаз снова брызжут слёзы — но на этот раз от щемящей благодарности.

— Правда?.. — шепчу, шмыгая носом.

— Ну тише, тише, тебе нельзя нервничать, — он мягко стирает пальцами мои слёзы и целует в лоб. — Я же говорил тебе, что решу любую проблему. Я люблю тебя. Я сделаю всё для тебя, только не сомневайся во мне больше. А сейчас — давай-ка ты поешь.

Я киваю, послушно тянусь к подносу и чувствую, как внутри расцветает хрупкая, но такая сильная надежда на то, что весь этот кошмар позади, а впереди нас ждёт только счастье.

Пока я послушно ковыряюсь ложкой в тарелке, Макс делает всё, чтобы окончательно развеять остатки мрачной атмосферы.

— Я звонил Димке в лагерь.

— И как он? Всё хорошо? Домой не просится?– в момент напрягаю слух, впиваясь в его лицо въедливым взглядом.

— Какое там домой, — усмехается. — Голос басит, ломается, деловой такой. Сказал, что у них там намечается какой-то турнир по киберспорту между отрядами, а его ноут не тянет. Ему уже везут топовый геймерский компьютер прямо в лагерь. Завтра утром Димка будет королем отряда.

В груди сладко щемит. Забота о моём сыне — моя самая уязвимая точка. Макс знает, куда бить. Каждый раз, когда он делает что-то для Димы, когда относится к нему как к родному, я готова простить ему всё на свете.

Макс аккуратно забирает у меня пустую тарелку, отставляет поднос и ложится рядом, увлекая меня за собой на подушки. Его большая, теплая ладонь привычно ложится на мой живот, бережно оглаживая кожу.

— Ладно, со старшим разобрались, — тихо, с трепетом говорит. — Завтра Ромка покажет нам мелкого. Как думаешь, кто там?

— Не знаю, — обнимаю его руку. — Думаю, что мальчик.

— А мне кажется — девчонка, — Макс целует меня в макушку, и я слышу, как ускоряется его пульс. — Маленькая, вредная принцесса с твоими глазами. Буду её баловать. Куплю ей всё. Буду сам косички заплетать и возиться с ней. Представляешь, прихожу я с совещания, весь такой суровый директор, а она подбегает и говорит: «Папа, садись, я буду красить тебе ногти в розовый». — Смеётся тихим, счастливым смехом.

— Ты? И розовые ногти? Хотела бы я на это посмотреть!

— А что? Ради дочери я готов на любые жертвы. Буду носить розовые фенечки, что она для меня сплетёт, и ходить с самым крутым маникюром, на зависть девчонкам в офисе. Кстати, Даша передавала тебе привет. — Макс чуть сильнее прижимает меня к себе. — Мне начинать ревновать?

Смеюсь в ответ, закатив глаза.

Утром я выплываю из глубокого, спокойного сна, в котором наконец-то не было кошмаров. Первое, что чувствую, — это тепло. Родное, обволакивающее, пахнущее дорогим парфюмом, кожей и сигаретами.

Макс целует моё плечо. Медленно, бережно прижимается нежными губами к ещё парализованной сном коже. От этих прикосновений внутри расплывается ленивая дрожь. Я сонно улыбаюсь, не открывая глаз, и подтягиваюсь ближе к его широкой груди, утыкаясь носом в жёсткие волосы на его подбородке.

— Просыпайся, маленькая, — его бархатный шёпот вибрирует прямо у моего уха, заставляя миллионы мурашек рассыпаться по телу. — Нас ждет Ромка. И наш малыш.

Открываю глаза и натыкаюсь на его взгляд. В нём нет того пугающего, сумасшедшего блеска, который заставил меня плакать вчера. Макс нависает надо мной, упираясь сильными руками в матрас по обе стороны от моей головы.

— Доброе утро, моя жизнь, — произносит с придыханием и целует в губы.

Он ласкает мои губы, пьёт моё дыхание, а я таю под ним, как воск, полностью растворяясь в этом моменте. Макс осторожно, непривычно для него, переносит весь свой вес на локти, оберегая мой живот, не позволяя себе ни одного лишнего или резкого движения.

Его ладонь медленно скользит по моему бедру вверх, приподнимая край шёлковой ночной сорочки. Внутри меня разгорается сладкое, томительное пламя, которое затапливает низ живота горячей волной. Наша любовь — это действительно безумие, болезнь, от которой нет лекарства, но прямо сейчас, когда его губы спускаются к моей шее, заставляя меня судорожно выгибаться навстречу, я «вопреки» здравому смыслу не хочу лечиться.