Дважды бывший

34

В комнате сгущается воздух. До плотного, осязаемого напряжения. Кажется, что над головой смыкаются чёрные тучи, несущие раскаты грома и заряженные молнии, которые вот-вот намертво вонзятся в тело. Весь кислород на планете исчезает, и лёгкие с каждым вздохом наполняются тяжёлой, болезненной тревогой. Время останавливается в его чёрных, залитых кровью зрачках.

Макс не реагирует. Внешне — никак. Только челюсть хрустит, будто тонкий лёд, по которому я хожу. Желваки округляются, ходят из стороны в сторону. Его взгляд прилипает к моему лицу несмываемой маской, как разъедающий кожу суперклей. Его грудь медленно и глубоко вздымается от каждого контролируемого вдоха и выдоха. Кажется, что всё его внимание сейчас сосредоточено только на том, чтобы дышать.

И чем дольше он стоит подобно оловянной скульптуре, тем сильнее меня поглощает страх.

Я боюсь заговорить, боюсь пошевелиться. Но ведь мы уже проходили это в юности. Даже тогда, несмотря на сверхсильные эмоции и недоразвитые мозги, он понимал, что нам нужно расстаться. И мы расставались миллион раз, чёрт возьми! Но то, как он реагирует сейчас на мои брошенные в порыве эмоций слова, — что-то новое. Неизвестное, оттого и жутко пугающее.

— Макс, — тихо зову, чтобы вырвать его из оцепенения. — Спокойно, ладно?

— Я спокоен, — пониженным тоном глухо рычит.

Ну вроде и правда спокоен. Если бы только я не чувствовала у себя под кожей ту эмоциональную бурю, что сейчас разносит его изнутри.

— Макс…

— Я спокоен! — повторяет чуть громче. — Спокоен, ясно?! И ты никуда не пойдёшь. Ты плохо меня знаешь, если думаешь, что можешь просто взять и уйти вместе с моим ребёнком. Я найду тебя, из-под земли достану. Только попробуй, Мира. И ты узнаешь, на что я по-настоящему способен. — В его глазах столько боли и злости, что у меня перехватывает дыхание.

И мне становится больно вместе с ним. У нас же всё на двоих. Одна душа, одна любовь, одно безумие, одна боль.

— Я не твоя собственность, — резко отвечаю, почувствовав себя смелее из-за того, что он держит себя в руках.

— Моя, — спокойно, холодно и уверенно заявляет. — Только моя, запомни. Максимова. Была, есть и будешь. С рождения моя. Ты родилась для меня, так же как я родился только для тебя. Не обманывай себя, никуда ты не уйдёшь. Ты любишь меня так же сильно, как я тебя. Ты меня убиваешь такими словами! Мне, сука, физически больно! — орёт.

— Мне тоже больно, родной. Очень. Но ты становишься невыносимым.

— Я не отпущу тебя. Сдохнем вместе. — Он приближается, ощупывает мои карманы и выдергивает телефон. Прячет его в свой карман.

Толкаю Макса, бью по рукам.

— Верни! Отдай немедленно!

— Успокойся! — рявкает. — Твоя свобода закончилась ровно тогда, когда ты допустила мысль, чтобы уйти. — Отмахивается, толкает на кровать, чтобы отделаться от моих нападений.

Зверею. Натурально, мощно, безрассудно.

Тут же встаю с кровати и бросаюсь на мужа снова. Царапаю его лицо, нос, губы, бью ладонями по груди, по щекам. Чувствую, как он злится, как ему неприятно.

Макс изворачивается и выходит за дверь. Запирает её перед самым моим носом.

— Будешь сидеть здесь, пока я не вернусь.

Шаги Макса тяжёлым эхо разлетаются по коридору, а затем внизу хлопает входная дверь. На улице утробно рычит мотор его внедорожника, колёса с визгом разрывают гравий, и в доме наступает тишина.

Я остаюсь одна. Наедине с нашей общей болью и эмоциями.

Меня колотит так, что зуб на зуб не попадает. На ватных ногах подхожу к окну, прижимаюсь лбом к холодному стеклу и смотрю вслед уехавшей машине. В голове крутится безумный, неуправляемый рой мыслей. Как там мама? Забрала ли её скорая? Жива ли она вообще?! А папа? Он ведь остался там один, беспомощный перед этим проклятым вирусом. И тут же изнутри меня выжигает глухая, чёрная обида на Макса. Человек, который ещё пару часов назад казался мне незыблемым раем, обернулся тюремщиком. Запер. Отобрал телефон. Лишил связи с миром, пока моя мать, возможно, делает свой последний вздох.

Эмоции лихорадочными толчками пульсируют под кожей, дёргают за нервы. Мне срочно нужно от них избавиться, сбросить, выговориться, иначе я просто взорвусь или окончательно потеряю рассудок!

Психологи советуют писать на бумаге, а потом уничтожать записи. Говорят, так станет легче. Открываю ящик прикроватной тумбочки, лихорадочно ищу хоть что-то. На глаза попадается маленький декоративный блокнот и ручка.

Мне нужно выплеснуть это. Отрезать. Уничтожить Макса хотя бы на бумаге.

Упав прямо на пол возле кровати, я прячу лицо в коленях, делаю глубокий вдох, а затем начинаю быстро писать. Пальцы сводит судорога, слёзы капают прямо на страницу, размывая синие чернила, но я не останавливаюсь, вырывая из себя слова, как куски живого мяса:

«Я ненавижу тебя, Макс. Слышишь? Ненавижу! Каждую секунду твоей жизни. Ты выжег во мне всё человеческое. Мне тошно от твоих поцелуев, тошно от твоего голоса, от твоих рук. Моя любовь к тебе сдохла, когда ты бросил мою маму. Ты думаешь, что подчинил меня, заперев в комнате? Ха-ха! Я уйду от тебя! Воспользуюсь первой возможностью! Я заберу нашего ребёнка, сбегу, спрячусь так, что ты никогда в жизни не сможешь к нам прикоснуться. Ты никогда его не увидишь. Я научу его ненавидеть твоё имя так же, как сама тебя ненавижу…»

Я пишу этот бред на одном дыхании, вкладывая в каждую букву всю свою раненую, окровавленную душу. Когда листок заканчивается, мне действительно становится чуть легче. Бешеный шторм в груди немного стихает.

Вырываю исписанный лист, сминаю его. В комнате как на зло нет ни одной из зажигалок мужа. Со злостью пихаю смятый листок под туалетный столик — в самую узкую щель между плинтусом и тяжёлым деревом, подальше от глаз. Чтобы никто и никогда этого не увидел. Блокнот летит обратно в ящик.

Проходит около двух часов. Я сижу на постели, обняв колени и тупо уставившись в одну точку, когда внизу снова раздается шум мотора. Макс вернулся.

Внизу хлопает входная дверь, и моё сердце испуганно подпрыгивает в груди, совершая кульбит. Тяжёлые, уверенные шаги Макса по лестнице отсчитывают секунды до нашей встречи. Поворот ключа в замке и дверь распахивается.