Дважды бывший

33

( Тем кто участвует в словарном забеге: в этой главе несколько конкурсных слов. До финала осталось совсем немного, пытаюсь сокращать главы и их количество, чтобы скорее закончить. Скоро история подойдёт к завершению)

__________________________

Тонкий сладкий аромат пышных пионов забивает рецепторы. Не успеваю открыть глаза, вытягиваю полными легкими этот воздушный приятный аромат и улыбаюсь. Хочется раствориться в ощущениях сладкого блаженства от того, что он меня любит. Будит букетом цветов и нежными поцелуями, окуная в незыблемый рай, где я абсолютно и безоговорочно счастлива. Не открывая глаз, обнимаю мужа за плечи, ладони скользят по ткани его футболки и тормозят, прижимаясь к уже родному рельефу мощных мышц на лопатках. Мои руки знают карту его тела наизусть.

— С добрым утром, любимая, — ласково шепчет в ухо и целует мочку, затапливая меня с головой в утренней нежности. — Пора пить витамины.

Боже… Ложка дегтя все же присутствует.

Приходится открыть глаза и сесть. Обнимаю пышный букет нежно-розовых пионов, глотаю капсулы и запиваю водой из стакана, который держит Макс. По обычаю вытираю рот о его руку.

Напоив меня и убедившись, что утренний ритуал выполнен, он откидывает одеяло, убирает цветы и здоровается с малышом, прижимая горячие нежные губы к моему животу. Пальчиками глажу его лысину, особенно нежно за ушами и на затылке, плавно перетекая на шею. Макс погружается в какой-то религиозный транс, налаживает астральную связь с ребенком, мысленно общается с ним, при этом сам пылает от безумной любви к нему. В такие моменты вокруг мужа зажигается неповторимая мягкая аура теплого счастья и бесконечной любви. Этот "невидимый" кокон, окутывающий его каждый раз, когда он касается моего живота, пугает и завораживает одновременно. Ребенок еще не родился, а я уже вижу, как Макс сойдет с ума, как только возьмет его на руки и сможет физически прикоснуться. Немного даже ревную. Очевидно ведь, что фокус его удушающей любви сместится в сторону ребенка, и я плавно отойду на второй план.

— Макс, я надеюсь, ты не собираешься идти со мной на роды? — спрашиваю, внезапно осенившись этой мыслью. Я уже рожала и знаю, как это происходит, и я бы не хотела, чтобы мой муж, к которому я испытываю невероятное сексуальное влечение, видел эту картину. Боюсь, что после такого зрелища его влечение намертво отрежет.

Макс отрывает лицо от моего запотевшего живота и пробивает прямым взглядом душу:

— Что за вопрос? Конечно буду!

— Нет, я против!

— А мне плевать, что ты против. Это мой ребенок, я имею право видеть, как он появится на свет. Я буду рядом, буду держать тебя за руку в этот момент. Это не обсуждается, Мира. У нас будут партнерские роды.

— Я не хочу, чтобы ты это видел! — повышаю голос. — Поверь, это зрелище не для всех.

— Мира, вопрос закрыт. Я буду с тобой, — целует живот напоследок быстрым сочным поцелуем и поднимается с кровати, сбегая от моего недовольства.

Спорить с ним — как пытаться разбить булыжник при помощи перышка!

Поднимаюсь следом, открываю шкаф, достаю свои вещи.

— Куда собираешься? — требует немедленного ответа, моментально отвлекаясь от собственных сборов на работу.

— К родителям поеду.

— Зачем?

— Давно не была у них.

— Что ты будешь там делать? Есть тещины жирные, жаренные на тонне масла пирожки? — скалится.

Нет, он сейчас не о том, что моя мама плохо готовит, а о том, что Рома запретил мне есть жирную, вредную пищу. А все, что сейчас касается моего здоровья, Макс с маниакальной точностью воспринимает как прямую угрозу здоровью его ребенка.

— Нет! Просто пообщаюсь. Расскажу им наконец о том, что у них будет еще один внук! — отвечаю со психом, чтобы отстал.

Надоел его тотальный контроль! Ему нужно, просто жизненно необходимо следить за каждым моим шагом, знать, с кем я общаюсь, о чем, зачем и почему, и что я думаю, что чувствую каждую гребаную минуту нашей жизни. Я уже привыкла к этому и сама охотно делюсь с любимым всем, что делала за день, когда он был в офисе. Но иногда случаются вспышки бунта против этой системы. Особенно если дело касается родителей.

— Это мои родители, Макс! Я могу ездить к ним и общаться с ними, когда захочу! Ты меня нервируешь! Ребенок все чувствует, ты сейчас своим поведением делаешь ему плохо! — пытаюсь вразумить мужа, нажав на педаль его любви к малышу.

— Я скажу Альберту, чтобы он приготовил тебе обед с собой. И сам тебя отвезу. Заберу через пару часов, чтобы никакого такси или автобусов — в городе очередная вспышка короны. И не вздумай ничего там есть! Только то, что возьмешь с собой.

— Хорошо, — вздыхаю.

Альберт довольно быстро приготовил и разложил по контейнерам вкусный, полезный обед на троих, чтобы мама с папой тоже отведали шедевр безопасной диетической кулинарии. Макс отвез меня к дому родителей, по пути мы заехали в кондитерскую и купили торт для мамы и коньяк для папы. Муж проводил меня до двери и ушел, в сотый раз напомнив о том, чтобы мой телефон был включен и я сразу отвечала на звонки. Не захотел лично встречаться с моим отцом, чтобы в очередной раз не испытывать на себе его тяжелый, предупреждающий отцовский взгляд.

Дверь открывается не сразу. Замки щелкают как-то лениво, тяжело. В открывшейся щели появляется папа. На нем застиранная до катышков серая домашняя футболка, лицо осунувшееся, зеленое, а в глазах вместо привычной радости от встречи — растерянность и напряжение. Вид пакетов из кондитерской и коробки с коньяком заставляет его нахмуриться еще сильнее.

— Мира? — Папа застывает в проеме, даже не делая попытки шагнуть навстречу для объятий. — Ты почему не предупредила, что приедешь?

— Хотела сюрприз сделать, — улыбаюсь, но улыбка мгновенно гаснет, стоит мне вглядеться в его глаза. — Пап, что случилось?

Проскальзываю мимо него в прихожую, разуваюсь на ходу, скидываю пакеты на пол. В могильной, неестественно тотальной тишине раздается надрывный лающий кашель с хрипением и стонами боли. Сердце сжимается, в голову бьет пульс, а по спине прокатывается морозный холод.

— Мама заболела? — оборачиваюсь к отцу.

Тот тяжело вздыхает, закрывая дверь, и как-то сразу сдувается, переставая казаться той железной опорой, которой был для меня всю жизнь.

— Четвертый день уже, — тихо отвечает, как будто боится, что она услышит. — Сначала думали, обычное ОРВИ, но сегодня ночью стало хуже.

— Почему мне ничего не сказали?! — Паника горячей волной ударяет в грудь.

— Не хотели тебя волновать, — отвечает.