Дважды бывший

20

Псих!

Больной ублюдок!

Нет, он не изменился. Все такой же, считающий, что ему все дозволено. Что в мире нет правил и наказания. Что он может делать все, что всплывет в его воспаленном мозгу!

Шантажировать меня сыном! Убью сволочь, клянусь, убью!

В страхе за сына, пропадая в панике от мыслей о том, на что способен Макс, разом отрезвела. Материнский инстинкт — вещь серьезная. Когда ребенок в опасности, ничего больше не существует. В момент отрезвела, отрезала все эмоции, которые Макс вызывает, потопила пылающую зависимость от него самого.

Его черный монстр появился спустя пару минут. Страшно от мыслей, с какой скоростью он мчался с моим сыном в машине.

Черная огромная тень без единого блика со свистом покрышек тормозит возле остановки. Ксеноновые фары слепят выжженные закипевшими слезами глаза.

Двери автомобиля щелкают, разблокировываясь, и этот звук вырывает меня из оцепенения. Вглядываюсь в лобовое, резко собрав все эмоции в кулак. Не вижу его лица сквозь плотную тонировку, но знаю, что он смотрит и видит мой взгляд.

И я его… чувствую. Как смотрит прямо в глаза и глубже, воспламеняет душу. Выворачивает меня всю наизнанку.

Шагаю к машине, рывком открываю переднюю дверь и сажусь на пассажирское кресло. В салоне мгновенно становится тесно от его тяжелого, удушливого запаха — парфюм, дорогой табак, больная зависимость и хроническое желание подчинить.

Внутри меня все дрожит от пережитого ужаса, но когда я вижу на заднем сиденье Димку — живого, невредимого, улыбающегося, страх капитулирует.

Я не позволю втянуть своего ребенка в тот порочный, больной ад, который мы с Максом устроили вокруг себя.

— Привет, мам, — Димка стягивает один наушник, удивленно переводя взгляд с меня на Макса. — А чего вы такие хмурые? Случилось что?

— Все хорошо, родной, — я оборачиваюсь к сыну и заставляю себя улыбнуться. Голос звучит ровно, почти идеально, хотя колени пробивает едва уловимой дрожью. — Просто у нас с Максом появились срочные дела.

Не здесь, не сейчас, не при Диме.

Я перевожу взгляд на Макса. Он сидит неподвижно, намертво вцепившись пальцами в руль, и смотрит на меня в упор. В его глазах — сумасшедший, голодный блеск, дикая смесь облегчения и собственнического триумфа. Он дышит тяжело, шумно. Ему мало просто видеть меня. Ему нужно меня сожрать, присвоить каждый мой вдох.

Я сглатываю вставший в горле ком, собираю всю оставшуюся волю в кулак и произношу сухо, без тени прежней истерики:

— Отвези Диму к моим родителям. Сейчас же.

Макс расслабляет плечи, на губах появляется жесткая, смиренная улыбка. Он получил то, что хотел — я здесь, в его машине.

— Без проблем, — легко отзывается, улыбается свободной, дружелюбной улыбкой. Демонстрирует внешнее спокойствие, собранность и хладнокровное владение ситуацией.

Но я знаю, что творится в его груди. Кожей чувствую, как его штормит, как он напряжен и неизлечимо болен.

Он ведет машину на удивление плавно, аккуратно, словно боится меня напугать.

Пока мы едем до родительского дома, в салоне стоит мертвая тишина. Когда машина тормозит во дворе, Макс первый выходит, помогает Диме вытащить тяжелый хоккейный баул.

— Мам, ты скоро будешь? — спрашивает Димка, закидывая лямку на плечо.

Макс рядом, бронебойной стеной охраняет мое сознание от мыслей сбежать к родителям вместе с сыном. Транслирует предупреждение раскаленным дыханием и напряженным, гипнотическим взглядом.

Боже, этот взгляд…

— Вечером. Я позвоню, — обещаю сыну и жду, пока он зайдет в подъезд.

Как только тяжелая металлическая дверь захлопывается, иллюзия безопасности рушится. Я остаюсь один на один со своим персональным чудовищем. И я уже знаю, что прощу ему все на свете. Снова.

Разворачиваюсь и медленно возвращаюсь. Сажусь обратно на переднее сиденье. Блокировка дверей тут же щелкает намертво, отрезая иллюзию ходов для побега.

Внедорожник устремляется обратно, к его высотке. В его пентхаус.

Тяжелые двери лифта захлопываются за нашими спинами с глухим, металлическим звуком. Ловушка захлопнулась. Но едва мы переступаем порог гостиной, весь мой ледяной контроль, который я так отчаянно держала ради сына, разлетается на куски.

Внутри меня взрывается первобытная, неконтролируемая ярость.

— Тварь! Конченый психопат! — кричу, заходясь в бешенстве, бросаясь на него прямо в прихожей.

Я бью кулаками в его крепкую грудь, вцепляюсь пальцами в его плечи, готовая разорвать его на части. Всю ту панику, весь тот сумасшедший страх за ребенка, который он мне устроил, выплескиваю в эти удары. С каждым ударом сильнее, больнее, разъяреннее.

Сердце колотится, пробиваясь сквозь удушливый кайф от выброса адреналина. Лавина эмоций сносит наповал.

— Как ты посмел?! Посмел тронуть моего сына?! Использовать его ради своих больных игр?! — я задыхаюсь от злости, колотя его куда придется, не жалея ни своих рук, ни его тела. Особенно остро вонзаю ногти в открытую грудь, оставляя яркие полосы. — Ненавижу тебя! За сына я тебя уничтожу, слышишь?! За него я тебя сама убью!

Макс только глухо рычит и улыбается. Радуется!

Да ему нравится! Мазохист хренов!

Мои кулаки для его стального торса — как мертвому припарка, но мне плевать. Мне нужно выплеснуть этот разрушительный яд. За сына я готова растерзать его на месте.

Макс перехватывает мои запястья, когда я окончательно выбиваюсь из сил и начинаю сползать на пол. Он резко, грубо дергает меня на себя, намертво вжимая мое ослабшее тело в свою горячую грудь.

— Пусти! Отпусти меня, слышишь?! — кричу в пустоту его мыслей, пытаясь вырвать руки.

— Не пущу, — его горячее дыхание обжигает мое ухо. — Бей еще, если надо. Убей меня, Мир. Но ты уходила. Ты меня заблокировала. Мне было похер на методы. Мне нужно было вернуть тебя прямо сейчас. Любой ценой. — Его голос звучит так низко и рвано, словно он прямо сейчас бежит марафон. — Ты же знаешь, я не причинил бы ему вреда. Клянусь всем, что у меня есть, я больше никогда близко к пацану не подойду с такими вещами. Никакого шантажа. Никаких угроз. Я сам уничтожу любого, кто его испугает. Даже себя самого. Только не беги от меня больше. Слышишь? Никогда, блять, не беги.

Я замираю в его руках, тяжело дыша. На смену ярости за ребенка приходит другая, не менее жгучая, отравляющая боль.

Ревность.

Настоящая, концентрированная.

Толкаю его, упираясь ладонями в грудь.

Макс срывает исполосованную мной рубашку и швыряет ее на пол.