Дважды бывший

— На остановке у парка! — орет в панике, ломаясь под моим напором. — На Санаторной! Я сижу на остановке, господи… Хватит, Макс, не надо, я здесь…

— Жди. Через пять минут буду. И только попробуй дернуться с места.

Я отключаю вызов и швыряю телефон на соседнее сиденье. Давлю на газ, заставляя машину лететь над асфальтом. Внутри все клокочет от бешеного коктейля из адреналина, злости и сумасшедшего, голодного предвкушения.

Пять минут, девочка. И я заберу тебя обратно в наш ад.

До Санаторной всего три квартала, но для меня это расстояние растягивается в грёбаную вечность. Машина послушно режет дорожную пыль, а у меня перед глазами крутится старая пленка. Кадры, которые я годами пытался выжечь из своей памяти антидепрессантами, алкоголем и другими бабами. Ни хера не помогло.

Я ведь залип на неё, когда мне было шестнадцать. Чертов малолетний придурок, который впервые в жизни увидел девчонку и забыл, как дышать. Мира была старше— тоненькая, хрупкая, с огромными упрямыми глазами и стервозным характером. Моя маленькая стерва, которая перевернула мой мир вверх дном одним своим взглядом.

Помню, как ошивался во дворе её дома со скейтом. Как выделывал самые ублюдские, опасные трюки на перилах и рампах, только бы ее впечатлить. Помню этот глухой, сочный хруст, когда я сорвался с высоты и в хлам раздробил колено. Болевой шок, пацаны вокруг орут, вызывают скорую, а я лежу на асфальте, захлебываюсь собственной болью и смотрю только на неё. Мира так мило пугается. Перестает быть стервой, в огромных глазах слезится нежность и искреннее сопереживание. И мне, сука, тогда казалось, что ради этого её испуга и секундной жалости я готов сломать себе вторую ногу, шею, позвоночник — да всё что угодно.

Я добивался ее внимания настойчиво, долго, брал напором и дерзостью. Она слушала рэп и я научился писать стихи, заливал ей в уши что стану знаменитым рэпером. Она любила розы с шипами, и я носил ей букеты исколотыми в кровь руками. Ей было стыдно, из-за того что я младше. Но я победил, взял свое. И когда она открылась, весь мой прежний мир перестал существовать.

Уже тогда это была не влюбленность. Это была клиника. Настоящий, судорожный психоз.

Отец просёк это первым. Сразу понял, к чему катится его единственный наследник. Помню наш разговор в кабинете следователя после замеса в клубе, когда он швырнул мне билет до Лондона. « Ты не любишь её, ты убиваешь себя. Ты зависим. Это не любовь, это болезнь! Если я тебя не увезу прямо сейчас, ты либо сам выпилишься ради неё, либо её за собой утянешь».

И он силой увёз меня. Отрезал от неё, запер за границей. Я рвался обратно как бешеный пёс, посаженный на цепь. Выл, ломал мебель в съёмных квартирах, швырял айфоны в стены. Потом поутих. Заводить новых друзей никогда не было проблемой. С девчонками тоже проблем не возникало. Я научился жить без кислорода. А потом она написала что выходит замуж… Отец поломал меня всего, ломал мои кости чтобы я не сломал себе жизнь.

Года два меня натурально трясло, а потом я заставил себя повзрослеть. Понял, что отец был прав. Моя любовь — это не сладкие ванильные облака, это грёбаный тротил. Я был слишком опасным для неё. И я принял решение держаться подальше. Защитить её от самого себя. Женился на Веронике, потому что к ней я не чувствовал ровным счётом ничего. Секрет долголетних семейных отношений, блять, в том что один любит, а второй позволяет.

Пятнадцать лет я держал эту ментальную блокаду. Выстроил вокруг своей зависимости бетонный монолит, непробиваемую стену. Погружался в бизнес, обрастал связями, зубами вырывал уважение. Считал себя железобетонным, хладнокровным, абсолютно вылеченным. Здоровым.

Две недели назад вернулся в наш город по делам компании. И все было терпимо. Лишь легкое покалывание в груди, когда проезжал наши места.

Заехал, блять, за сигаретами…

И застыл прямо у кассы, столкнувшись с ней плечом к плечу.

Пятнадцать лет испарились за долю секунды. Один её запах — тот самый, едва уловимый, родной — и всю мою хвалёную выдержку, весь мой контролируемый мир разнесло к чертям собачьим. Рвануло так, что в ушах зазвенело. Бетонный монолит рассыпался в труху. Я посмотрел в её повзрослевшие, но всё такие же упрямые глаза и утонул. Снова накрыло, мощнее прежнего. Прикладывая карту к терминалу чтобы оплатить наши покупки, я уже знал, что заберу её себе, даже если ради этого придётся испепелить дотла весь этот город.

Поворачиваю на Санаторную. Впереди, у серой безликой остановки, отчетливо вижу её фигуру в легкой майке и джинсах. Сердце судорожно затряслось, реанимация прошла успешно.

Моя. До последней капли крови. До последнего вдоха.

— Приехали, Дим, — негромко говорю пацану, глуша мотор прямо у бордюра. — Сиди в машине. Мама сейчас сядет.