Дважды бывший

18

Сбегаю по лестнице, объятая сумасшедшим, выжигающим изнутри желанием скорее его увидеть. Несусь наперегонки с собственным сердцем, которое зашлось в бешеном ритме. Он нужен мне немедленно. Прямо сейчас! Мне жизненно необходима доза его внимания, взгляда, неповторимого запаха — внутривенно, до краев. Иначе я просто задохнусь, умру, как диабетик без инсулина.

Боже, мы не виделись всего сутки, а я уже чувствую себя тонущим крейсером, идущим ко дну без малейшего шанса на спасение.

На бегу толкаю тяжелую подъездную дверь обеими руками, вылетаю на улицу и с ходу попадаю в сладкий, спасительный плен его мертвой хватки. Мужские руки окольцовывают талию, намертво прижимая к горячему телу.

Утыкаюсь носом в его крепкую шею, жадно ворую запах с разгоряченной кожи и воротника рубашки. Затягиваюсь глубже, до боли в легких, не упуская ни единого грамма этого безумия. Мое все. Только мое. Упиваюсь ответным поцелуем — таким же диким, соскучившимся, исступленным. Сердце вот-вот лопнет от переизбытка эмоций. Оно бьется гулко, болезненно часто, разгоняя по венам его сумасшедшую любовь.

Вторая юность?

Нет. Это осознанное, добровольное падение в пропасть. Открыть ему душу, полностью довериться — все равно что сигануть с Килиманджаро без страховки и парашюта.

Пусть так. Мне плевать.

Только бы он падал вместе со мной.

Душу его с такой неистовой силой, словно хочу сломать шейные позвонки. Макс в ответ горячими ладонями стискивает мои ягодицы, впивается пальцами до приятной, мучительной боли, которая мгновенно отзывается острым, тянущим напряжением в самом низу живота. Его дыхание — в мой рот, мой выдох — в его легкие. Лица запотели, искусанные губы ноют, а мы никак не можем остановиться. Целуемся как безумные подростки, прямо на виду у зашторенных окон и проходящих соседей. Ненормальные. Одинаково, неизлечимо зависимые друг от друга.

Его нежные, но жадные губы спускаются ниже. Жаркие поцелуи обжигают шею, растекаются по чувствительной коже искрящимся, горячим водопадом прямо к ключице, и ниже, заставляя выгибаться навстречу…

Он трахнет меня прямо здесь, у родительского подъезда. В обеденное время, на глазах у всего мира. Он сделает это без малейшей заминки, жестко и умело заткнет любого, кто посмеет осудить или прервать нас. А потом хладнокровно разберется с последствиями. Потому что он умеет решать проблемы. Поэтому никогда не боится совершать ошибки.

Я уже не замечаю, как оказываюсь у него на руках. Обнимаю ногами его стальной торс, сижу на его бедрах, намертво зацепившись руками за плечи. Какое-то помутнение рассудка.

— Макс… — сбивчиво, беспомощно скулю, пытаясь собрать разлетающиеся обрывки мыслей и озвучить. — Не здесь… Пожалуйста…

Он не слышит. Или делает вид.

Закрыл глаза, улетел с головой в наш общий, личный экстаз, который взрывается в головах, только когда мы вместе. Вспотевший, жаркий, отчаянный. Он терзает поцелуями мою шею, ключицы, пробирается лицом вниз, в ложбинку между грудей.

А я?

Я лишь послушно выгибаюсь, подставляя под его губы грудь, потому что хочу этих поцелуев больше жизни.

— Макс! — кричу звонко, в самый последний момент перед тем, как окончательно отчалить за горизонт здравого смысла. Реальность возвращается резким толчком. Зажимаю его голову двумя руками, силой спрыгиваю на землю. — Не здесь!– Голос звучит строго, даже разъяренно. На грани истерики.

Он молча кивает, тяжело, прерывисто дыша и пытаясь прийти в себя. На его лице проступает улыбка, от которой колени простреливает.

Достает сигарету, щелкает зажигалкой. Пытается сбить запредельный градус возбуждения едким никотином.

— Можем подняться к моим, — предлагаю, логично полагая, что дорога до его квартиры сейчас покажется мучительной, бесконечной пыткой. — Дома никого нет.

— Ко мне поедем, — отрезает решительно, резко щелкнув пальцем по сигарете, чтобы стряхнуть пепел.

Словно остыл за секунду. Внутри меня все полыхает, я готова отдаться ему прямо сейчас, а он…

От мгновенной обиды в носу остро защипало.

С ним все чересчур. Чересчур больно, чересчур обидно, чересчур возбуждающе. Все обостренные до предела чувства усиливаются в сотни раз, и этот шторм невозможно контролировать.

— Я уже разрядился, — негромко, слегка виновато произносит, усмехаясь и выдувая густую струю дыма.

— Ну конечно, — обиженно фыркаю, отворачиваясь. — Просто перехотел, так и скажи.

Макс ничего не объясняет. Он просто берет меня свободной рукой за запястье и властно тянет вниз, под свой ремень. Прямо так, посреди двора, на виду у редких прохожих.

Боже… Я буквально чувствую, как щеки вспыхивают адским пламенем, заливаясь краской. А еще чувствую скользкую, горячую влагу в его белье.

Так вообще бывает? Мы же не…

Случайно цепляюсь взглядом за его пальцы, сжимающие мою руку. Пульс замирает.

— Ты дрался? — испуг отрезвляющим, ледяным цунами обрушивается на голову. Отступаю назад, потому что перед глазами, подобно назойливой летней мошкаре, вспыхивают страшные обрывки того ужасного дня из нашего прошлого.

Макс зажимает сигарету губами и разжимает пальцы, выставив ладонь перед собой. Равнодушно оценивает сбитые костяшки на одной руке, затем на второй.

Улыбается, не вынимая дымящейся сигареты из зубов.

— Дрался, — с легкостью признается. — С грушей в зале. Перчатки дома забыл.

Господи, мне нужно купить детектор лжи и ходить к нему на встречи только с этим аппаратом.

— Груша была с зубами? — концентрирую взгляд на характерных ранах от чужих передних зубов.

— Типа того, — усмехается холодно.

— Макс, ну ты же взрослый, серьезный человек! Ты обещал, что изменился! — внутри начинает закипать парализующий страх.

Не говоря больше ни единого слова, он бросает окурок под ноги, растирает его подошвой и распахивает передо мной пассажирскую дверь своего черного зверя.

Я все еще сверлю взглядом его изувеченные руки, требуя объяснений или лжи — что угодно пусть скажет, лишь бы я поверила.

— Макс!

— Потом, — отрубает, уходя от ответа.

Залипаю на его уверенную, наглую улыбку человека, который либо действительно молотил зубастый манекен, либо искренне считает себя самым гениальным лжецом на этой планете.

Он не торопит. Замер у открытой двери автомобиля, терпеливо ждет.

Знает, гад, что я все равно сяду. И поеду с ним куда угодно, хоть на край света.

И я это знаю.

Сажусь в машину.