Дважды бывший

— К себе. — Улыбается. Отворачивается, чтобы выйти из машины, и резко, бесшумно выдыхает, наивно полагая, что я не вижу. Но я успела! Доля секунды — но я увидела, поняла, как сильно он сам переживает.

Забавно.

Может парковаться в центре города под запрещающим знаком и не переживать о последствиях, а тут просто планирует провести ночь с бывшей — и переживает как девственник.

Мне от этого становится спокойнее. Потому что я больше не одна в сексуальном страхе перед предстоящим мероприятием.

Поездка на лифте отягощается томительным ожиданием близости, настолько тяжёлым, что металлическая кабина с трудом, очень медленно тянется на последний этаж, в пентхаус.

Выход из лифта — сразу в квартиру-студию с панорамными окнами и видом на ночной морской город.

Делаю шаг из лифта, и сильные властные руки притягивают назад. Прижимают мою спину к мощному, живому, горячему телу, жар которого плавит его кожаную куртку и мои лопатки.

Скулы под ухом касаются нежные до безобразия губы, уносящие разум за пределы досягаемости. Руки, искушённые самыми разными красивыми телами, смело, без намёка на стеснение движутся от живота вверх, под футболку, и находят покой на моей груди.

Так горячо, что страшно задохнуться.

Тело плавится в его руках, как раскалённый асфальт в горячий летний день.

Каждый поцелуй — терзающее нервы слепое томление.

Нежность сейчас лишняя, на неё нет сил и времени. Я сейчас задохнусь от убивающей необходимости быть ещё ближе.

Но Макс тянет, смакует. Самовольно режет тупым ножом по своим инстинктам скорее обладать. Хочет максимально сделать приятно. Хочет расслабить. Насильно. Удерживая в таком беззащитном положении, пытает ласками. Всё, что мне остаётся, — изо всех сил терпеть и пытаться не потерять сознание от переизбытка возбуждения.

Страсть.

Настоящая, взрослая, настоявшаяся.

Крепкая, неразбавленная.

Не выдавленная ради впечатления, не поверхностная. Глубокая.

Такая, какая бывает только между мной и ним. Сжигающая души дотла, до грамма, до сантиметра.

За такую страсть можно убить.

Ради таких эмоций можно умереть.

Я почти…

Кончаю от поцелуев в шею, крепко взяв его за запястье, лихорадочно сжимая пальцы.

Макс решает, что пора.

Резко разворачивает к себе, подхватывает под бёдра, усаживает на каменный живот и, пожирая губы, не глядя ступает к комоду у стены. Роняет меня на него. Неуклюже, резко, заходясь от неистового желания, спешно срывает с меня штаны с нижним бельём. Стягивает футболку, в то время как я торопливо, как будто у нас всего пять минут и после мы умрём, снимаю с него куртку, рву пуговицы рубашки, но рубашка качественная, и пуговицы, мелкие мрази, не поддаются. Промедление равно смерти. Макс чувствует. Освободив меня от футболки, припадает к губам, успев проголодаться за эту секунду, и сам уничтожает свою рубашку от заграничного бренда, навсегда расставаясь с дорогостоящей вещью без капли сожаления.

— Боже… — шепчу на выдохе, прижимая ладонь к его изрисованной стальной груди. Рельеф каменных мышц украшает творение талантливого художника. Чёрные линии расплываются перед глазами от обилия эмоций и шока…

— Это… это…

— Ты, — хрипит.

Вижу, что я. Его любимая фотка, стоявшая на заставке телефона пятнадцать лет назад.

Осознание того, насколько я важна для него, разрывает. Сметает всё живое, пульсирует в груди новым безумием и сладкой печалью.

Пропадаю.

Моё тело принимает его как недостающую жизненно важную деталь. Я кончаю с каждым его толчком не от физического трения, а от этих острых эмоций, от душевной близости, от разрывающей аорту невыносимой любви.

— Моя… моя, нахуй! Никому не отдам… — рычит Макс, сопровождая слова мощными толчками, целуя губы, забирая меня себе всю и отдаваясь без остатка.

Общий оргазм только усилил голод. Как аперитив перед ужином.

Макс перенёс меня на постель, растворяя в ночи как личность, убивая холод и внутреннее сопротивление зависимости. Наполняя меня собой, неугасающим гейзером своей энергии и любви.

Больной любви.

Такой страшной, что я уже никогда не вернусь.

— Макс, я люблю тебя! — кричу, обнимая его вспотевшее тело ногами. Прижимаясь всем телом, целуя плечи. — Люблю, слышишь? Сильно. Всегда любила, слышишь?

Он кончает от эмоций, которые вызывает признание. И, не прерываясь на антракт, приступает к третьему акту.

— Люблю тебя, — шепчет обезумев. Прижимается крепче, целует везде: подмышки, руки, локти, стрии на животе и бёдрах, стопы. Как слепой. Как будто не видит изъянов, возбуждается не физически, а эмоционально, и это возбуждение в разы сильнее банального секса.

Это наш личный космос. Только наш.

— Мир, ты моя, Максимова, поняла? Умру без тебя, правда. Чуть не умер…

До рассвета не стихали эмоции, страсть не глушилась оргазмами, похоть не утолялась физикой. Стоны вперемешку с признаниями, липкая простыня и аромат наших душ, обнажённых друг перед другом, — сильнейшая химическая зависимость.