Дважды бывший

Наверняка Миша успел навязать Диме своё видение происходящего, и теперь мне ни за что не пробиться сквозь эту фальшивую броню его обиды.

Как-то быстро все расселись за кухонным столом. Все готовы к важному собранию, где на повестке дня развод. В роли генерального директора выступает свекровь.

А это моя жизнь! Не их.

Моя!

— Мира, не дури. В жизни всякое бывает. Это не повод рушить семью! Да если бы я в своё время развелась из-за того, что Валера налево похаживал, сейчас бы и Миши не было! А мы уже 45 лет в браке! Сына, вон какого воспитали! Ты пойми, все мужья изменяют! Просто кто-то делает так, что жёны никогда об этом не узнают. Ну случилось так, что ты узнала. И что теперь? Сразу рубить с плеча? У вас сын растёт! Миша тебя всем обеспечивает, любит, ни в чём не отказывает! Ты пойди поищи ещё такого, чтобы не пил и руки не распускал!

Голос свекрови влетает в одно ухо, проходит тупой нитью в голове и вылетает из другого. Я всё смотрю на Диму. Только его мнение мне сейчас важно. Только его переживания имеют значение.

Я мать. Я ради Диминого спокойствия и счастья много от чего отказалась. И сейчас готова. Только бы ему не было так больно, только бы не смотрел так диким волком. У него матч на носу — как он на лёд выйдет в таком состоянии?

— Мам… ты правда хочешь развестись? — Дима говорит тише, но от этого страшнее.

Тишина на кухне сгущается. Даже свекровь замолкает, словно кто-то перекрыл ей кислород.

Я медленно перевожу взгляд с его лица на стол. На свои руки. Они дрожат, и я прячу их за спину.

— Я хочу жить честно, — говорю наконец, и голос звучит чужим. — И хочу, чтобы ты жил в нормальной семье, где не предают.

— А сейчас, значит, ненормальная? — резко вмешивается Миша.

— Не переворачивай, — тихо, но жёстко отвечаю. — Ты всё уже сделал, когда решил, что можно жить на две семьи.

— Хватит! — ударяет ладонью по столу свёкор. — Вы ребёнка слышите вообще? Ему сейчас хуже всех!

— Мне нормально! — неожиданно взрывается Дима. — Мне было нормально! Пока ты… — он смотрит на меня, и в этом взгляде столько боли, что хочется исчезнуть, — …пока ты не решила всё разрушить!

Слова ножом по сердцу.

— Я не разрушаю, — шепчу.

— Разрушаешь! — он вскакивает. Стул с грохотом отъезжает назад. — Ты всё ломаешь!

— Дима… — тянусь к нему, но он отшатывается.

— Не трогай меня.

Мама всхлипывает. Свекровь тут же подхватывает:

— Видишь? Видишь, до чего довела ребёнка?! Это ты виновата!

— Хватит! — впервые срываюсь я. — Хватит делать из меня чудовище!

Голос дрожит, но я уже не останавливаюсь.

— Он изменил мне! Он предал меня! Почему никто об этом не говорит?! Почему я должна это проглотить и делать вид, что всё нормально?!

— Потому что семья — это работа! — жёстко отвечает свекровь. — Это тяжёлый труд!

— А мне нафиг такая работа не нужна! — смотрю ей прямо в глаза.

Миша хмурится, сжимает челюсти.

— Да, я ошибся, — выдавливает. — Но я же извинился! Я не хочу рушить семью, слышишь меня, Мира?! Не хочу!

— Почему ты раньше об этом не подумал? — горько усмехаюсь.

Дима стоит у стены, будто загнанный зверёк. И я понимаю — сейчас решается не просто наш брак. Сейчас решается, каким он вырастет.

— Сын, — тихо говорю, — я никуда от тебя не уйду. Слышишь? Никогда.

Он молчит.

— Даже если мы с папой будем жить отдельно, я всё равно твоя мама. Это не меняется.

— А папа? — спрашивает он, не глядя.

Я на секунду закрываю глаза.

— Он тоже твой папа. Это тоже не меняется.

— Тогда зачем всё это? — почти шёпотом. — Если ничего не поменяется, зачем разводиться?

На этот вопрос у меня нет простого ответа.

Я не знаю, не понимаю, как ему объяснить. Вижу влагу, выступившую на глазах сына, и сама готова разрыдаться. Он же сильный, выносливый спортсмен. С пяти лет не плакал.

— Дим… — шепчу убитым голосом и тяну к нему руки.

— Не трогай меня! — опять брыкается. — Видеть тебя не могу! Если вы разведётесь, я останусь с папой! — кричит на эмоциях, уносится из кухни.

— Тебе даже сына не жалко?! — тут же прилетает очередная атака от свекрови. — О Диме подумай! Ты же психику ребёнку ломаешь!

— Уходите… — цежу сквозь сжатые зубы. — Уходите! — кричу почти истерически. Если не уйдут сейчас, я просто свихнусь. Разнесу кухню и точно кому-то врежу. Например, мужу.

— Да она не в себе! — обалдев от моего тона, высказывается свёкор.

— За языком следи, ты о моей дочери говоришь, — папа впервые подаёт голос. — Сказано вам — на выход, значит нечего пердаки отсиживать. Сами разберутся, не маленькие.

Он смотрит на меня, взглядом поддержку передаёт, и я сразу увереннее становлюсь.

Свекровь фыркает, хватает сумку. Свёкор что-то бурчит себе под нос, но всё-таки поднимается. Мама мнётся, переводит взгляд с меня на дверь, будто разрывается между двумя фронтами.

— Иди, мам, — тихо говорю, не глядя на неё. — Пожалуйста.

Она кивает, вытирает слёзы и спешит за остальными.

Дверь хлопает.

В доме становится оглушительно тихо.

Только часы на стене отмеряют секунды, будто отсчитывают новую жизнь, которая мне совсем не нравится.

Я стою посреди кухни и не двигаюсь. Сил нет даже сесть. Я думала что узнать о измене мужа – самое страшное что могло быть. Оказалось, самый ад начинается после, когда нужно бороться с близкими людьми, отстаивать свое право на свободу от лжи и предательства. Биться головой о лёд их нежелания видеть как мы разводимся и стараться не впасть в депрессию.

– Довольна?– раздражительно спрашивает муж.– Теперь видишь, к чему привели твои спонтанные решения?

– Миша… Иди нахер.– Устало выдаю. Бессмысленно тратить резервные силы организма на объяснения. Я итак с трудом на ногах держусь.