Страница 9 из 82
Глава 4. Ксюша.
У меня не просто слабость, а нездоровая, болезненная одержимость, и, возможно, это не единственная моя проблема. Я не могу быть уверена, что это настоящая любовь, та, о которой пишут в книгах, но одно знаю точно, до дрожи в кончиках пальцев: Игнат Громов, тот самый, чьё имя стало синонимом моей внутренней боли и ярости, сын маминой подруги, засел у меня в сердце не просто давно, а с тех пор, как я впервые осознала, что значит внимание. Это не простое увлечение, это навязчивая, тихое помешательство, и да, я одержима им. Каждое моё действие, направленное на него, было лишь жалким проявлением этой мании.
Мы с Игнатом знакомы, можно сказать, с момента рождения. Наши родители, две влиятельные семьи, не только тесно дружили, устраивая еженедельные ужины и совместные отпуска, но и были крупными бизнес-партнёрами. Мы росли в одном социальном круге, дышали одним воздухом, обречённые быть рядом. Он всегда мне нравился, и это было самым постыдным моим секретом.
Пока все мои подружки фанатели от актёров или "плохих" парней-старшеклассников — высоких, накачанных, дерзких, — я тайно сгорала по Игнату. Он был полной их противоположностью: пухлый, неуклюжий, совершенно не привлекательный в традиционном подростковом понимании. Но я видела в нём скрытую, нежную изюминку — глубокий, тихий огонёк интеллекта и доброты, который манил меня сильнее, чем яркий блеск всех остальных. Он был неизменно спокойным, вежливым, почти бесшумным мальчиком — полная, взрывная противоположность моей громкой, холеричной натуре.
В детском саду, когда мы только учились взаимодействовать, я разработала свой единственный, как мне казалось, рабочий метод привлечения его внимания. Я превратила его жизнь в ад. Я дразнила его до слёз, прятала его любимый зелёный рюкзак, отбирала те самые, зачитанные до дыр, книги про динозавров, зная, как сильно он их ценит и как легко его расстроить. Мне нравилось, нет, мне было жизненно необходимо видеть, как его обычно невозмутимое лицо искажалось гримасой гнева, как он краснел до самых корней волос, бегал за мной по площадке, как его карие глаза, метались, ища меня. Этот взгляд, полный детской обиды и ярости, был для меня единственной, извращённой формой подтверждения того, что я для него что-то значу.
К моему счастью, его родители часто оставляли Игната у нас дома на целый день. Однако этот "бонус" всегда был омрачён одним фактом: он предпочитал проводить всё время с моим старшим братом, Тимуром, играя в приставки или собирая сложные конструкторы. Ох, как же я тогда злилась! Эта дикая, жгучая ревность, которая позже переросла в мою постоянную спутницу, впервые поселилась в моей душе, когда я слышала, как он громко и искренне смеётся над шутками Тимура, но игнорирует мои колкие замечания.
В первый класс мы пошли, конечно же, вместе — в ту самую пафосную, элитную гимназию. Когда мы оказались ещё и в одном классе, за одной партой (так решила моя мать, чтобы "друзья детства были рядом"), его лицо тут же покрылось красными, нервными пятнами. Я только показала ему язык, но внутри меня разливалось неимоверное, тёплое счастье. Чем старше мы становились, тем сильнее я думала о нём. Я часами лежала, уставившись в лепнину на потолке своей спальни, и ломала голову: "Что это? Что меня так притягивает к нему?" В классе были настоящие красавчики: высокие, с модной стрижкой, остроумные. Взять Костика Клепикова — он был ходячим магнитом! Девчонки выстраивались в очередь, чтобы угостить его пирожными, делали за него домашку, дарили открытки на День святого Валентина. А я? Я тайно, мучительно, до зуда под кожей, вздыхала по этому пухлому, тихому мальчишке, которого сама же с детства троллила, унижала и довела до нервного тика.
Только в средней школе, когда гормоны били ключом, я наконец осознала, какой была беспросветной дурындой. Мои издевательства были не привлечением внимания, а наоборот — верным способом оттолкнуть его навсегда. Но изменить свой стиль общения было уже невозможно. Я была слишком гордой, и это выглядело бы как полная капитуляция. В старших классах мы окончательно оформились как враги. Точнее, это ОН так думал. А я, глядя на его всё более серьёзное лицо, осознала шокирующую правду: Блин, Игнат Громов мне нравится! Он мне нужен. Это было откровение, от которого я едва не потеряла сознание на уроке химии.
Признаться ему в этом? Сказать, что все мои годы издевательств были лишь неуклюжей, примитивной попыткой флирта? Это было выше моих сил и моего гордого характера. К тому же, я видела по его глазам — они стали жёсткими, холодными, — как сильно он меня ненавидит. Он бы просто не поверил, решив, что это очередной розыгрыш.
В восьмом классе к нам перевелась новенькая — Маша Усманова. И тут меня пронзило чувство, которое я не могла заглушить: абсолютная, парализующая ревность. Что-то неприятно, липко зудело в груди, когда она села к нему за парту, когда начала с ним общаться о каких-то книгах и фильмах. Никто из девочек в нашем классе, включая меня, не общался с Игнатом иначе, чем через насмешки. Неужели она, новенькая, смогла разглядеть в нём ту самую, спрятанную от мира «изюминку», которую видела только я? Эта мысль засела в моей голове как заноза, не давая покоя: я неделю не могла ни спать, ни нормально есть.
Они подружились, и подружились так тесно, что Игнат полностью стёр меня из своего поля зрения. Он перестал реагировать на мои подколы. Сидели вместе, смеялись на переменах, в столовой ели за одним столом, а потом он даже стал её провожать до дома, неся её тяжёлый рюкзак. Мне не хватало только, чтобы они начали держаться за руки и окончательно меня уничтожить. Дикая ревность превратилась в неконтролируемую, мстительную злобу. Я решила: разлучить эту парочку, чего бы мне это ни стоило.
В приступе этого ядовитого отчаяния я написала послание от имени Маши на красной, дешёвой валентинке, что он ей нравится и она хочет встретиться с ним после уроков. Спрятала её в его шкафчике, а потом, чувствуя себя настоящей злодейкой, подговорила Костика и ещё троих парней помочь мне с унизительным розыгрышем. Все знали, как я "люблю" издеваться над Игнатом, и им это доставляло удовольствие — посмеяться над "пухляшом".